Поводырь

Света не хватало. Скачущий в сквозняках огонек свечи только пугал воображаемыми подробностями ранения. Тряпье, с «барского» плеча пожертвованное хозяйственной женщиной выглядело каким-то серым и оптимизма не внушало. Выбрал саму белую тряпицу и ее тоже замочил в спирт. Зря, что ли пил эту бормотуху⁈ Спиртяга слегка разбавленный. Градусов под семьдесят — восемьдесят. Для моих целей — самое то. А для употребления внутрь у Дорофейки, поди, еще сыщется.

— Ложку в зубы зажми и терпи, — внутренне содрогаясь от ужаса, твердым голосом приказал я, и отважно потер рану сочащейся водкой тряпкой. Под материей легко прощупывался колючий краешек пули.

Кухтерин что-то промычал, но слов я не разобрал. На всякий случай сказал:

— Терпи казак! Атаманом будешь!

И взялся за пинцет. Черная корочка приподнялась, и стало понятно — за что хватать и куда тянуть.

— Крепче, Степаныч! — рявкнул я и, зажмурившись, изо всех сил дернул пулю наружу.

Грамм сорок, не меньше, звонко шмякнулось об пол, забрызгав кровью домотканые половики. Крови из раны полилось совсем мало, но и этого для меня было достаточно. Карету! Карету скорой помощи мне! Яб Герину душу прозакладывал за фельдшера со скорой.

— Матрена, едрешкин корень! Ты где⁉ — так заорал, что искры в глазах от напряжения полетели. — Быстро сюда!

Мышцы на богатырских руках Безсонова вздулись. Невысокий и жилистый, Кухтерин оказался тоже не слабаком. Глаза пациента едва помещались в орбитах, на губах выступила пена пополам с опилками от изгрызенной деревянной ложки.

Обильно смочил другую тряпицу в своей тарелке и тщательно промыл рану. Убрал уже образовавшиеся в глубине сгустки. Повариха едва в обморок не грохнулась от вида моей операционной, отвернулась, бросила толстую иглу, с вдетой уже нитью, на стол и убежала. Переправил последний инструмент в тарелку и принялся сводить края раны. Хотел представить себе, как шить стану.

— Последний бой, он трудный самый, — пропел себе под нос и решительно воткнул железку в кожу рядом с вяло сочащейся живицей дырой в боку.

Три стежка и узелок. Капля упала на запястье — удивился ее прозрачности, пока не понял, что это пот капает у меня со лба. Клянусь бессмертной Гериной душей, легче самому себе аппендикс вырезать, чем живому человеку, без анестезии, цыганской иглой с суровой ниткой рану зашить!

— Ну что, господин сотник, — отдуваясь, удовлетворенно заявил я. — Свисни сюда Дорофейку. Пусть еще полуштоф несет. Нам всем сейчас не помешает. Особенно Евграфу Николаевичу Кухтерину.

— Habe das von Ihnen nicht erwartet! — прокаркал Гинтар со своей постели и, прямо сидя, поклонился.

А за ним, отпустивший уже тихонечко стонущего раненого, поклонился и казак. Потом пришли Матрена с Дорофеем Палычем и водкой — благо сургучом запечатанной, потому что тоже поклонились. Мохнатый, блондинистый северный лис — истинный ариец!

— Хватит уже, — заскромничал я. — Приберись тут… И давайте по чарке выпьем. Самое время.

Толстушка проворно, а она все всегда делала проворно, преобразила заляпанный кровью стол в праздничное застолье. Смотритель собрал биологические отходы и испарился. Вознице всунули во все еще слегка дрожащие руки налитый по края стакан и заставили выпить. Уникальная микстура! И минуты не прошло, как, побледневшие было, Кухтеринские щеки порозовели.

Плеснул себе на пару пальцев. Поднял, посмотрел на свет. Пить не хотелось. Знал, что надо, и жаль было бестолку тратить драгоценное время. Теперь-то я точно знал на сколько жизнь коротка.

— Будь здоров, коневод Кухтерин, — выпил.

— Благодарствую, Ваше превосходительство, господин губернатор, — по-военному коротко кивнул казак. — За заботу о мужике простом с Сибирскаго тракта!

— Это я-то простой⁈ — взвился уже успевший опьянеть Евграф. — Я, может быть, батюшку генерала, с того света увез! Кабы не я с лохматыми скотинками, как есть вороги бы душегубство учинили!

Увез! С того света, ты мужичек, меня и увез. Только никто кроме нас с Герой этого доподлинно не знает. А мы не настроены делиться такой важной информацией…

— Давай-ка здеся поподробнее, — впился сотник взглядом в расхрабрившегося извозчика. — Расскажи, ихде ты ранен был, и как Германа Густавовича от смерти лихой увозил…

— Об этом, господа, где-нибудь в другом месте разговоры ведите. Устал я. Спать буду ложиться…