Страница 190 из 228
Пластика из святилищ Дагестана довольно единодушно датируется учеными VII–V вв. до н. э. с некоторыми колебаниями в древность. Она служила предметом поклонения и была связана с культами плодородия и изобилия. Все стороны таких верований нам еще неясны. И не следует думать, что они характерны только для Дагестана. Подобная скульптура найдена во многих районах Кавказа, а за его пределами — в странах Передней Азии и Средиземноморья. Население этого обширного региона, по-видимому, обладало едиными или близкими верованиями. Некоторые чисто художественные черты пластики в каждой отдельной области (Дагестан, Грузия, Армянское нагорье и т. д.) свидетельствуют об особенностях местного мастерства (Марковин В.И., 1986, с. 110–117).
В связи с пластикой здесь следует вспомнить отдельные находки из могильника у селения Бежта (Дагестан), который принято датировать VIII–X вв. н. э. Однако это не однослойный памятник, а по крайней мере двуслойный, причем благодаря сползанию слоев инвентарь скифского времени перемешался со средневековым (Атаев Д.М., 1963, с. 111). Действительно, среди явно средневековых предметов оказались трехгранные черешковые наконечники стрел, и стрелы с сильно опущенными шипами — «урартского» типа, и литые прорезные бронзовые бляхи. На них изображены в зооморфном стиле умирающие кони (они падают на колени), медвежьи головы и проч. (табл. 115, 6, 13). Помимо того, здесь найдены скульптурные головки быков, овец и медведей в виде подвесок и фигуры козла и лани (?) (Атаев Д.М., 1962, с. 148–156; 1963, с. 124–168, рис. 15, 21, 26). Упомянутые пряжки стали называть бежтинскими. Неожиданность их облика для средневековья привела к возникновению теории о том, что «влияние кобанского, ближневосточного и скифо-сибирского в широком смысле слова культурных очагов» в дагестанском искусстве (в том числе в пряжках бежтинского типа) «доживает до X–XII, а порою даже до XV в.». Этот факт объясняется «консервативностью быта и религиозных воззрений племен отдельных районов Дагестана» (Давудов О.М., 1972, с. 24).
Столь длительное — на протяжении столетий — сохранение стиля в довольно чистом виде вряд ли можно объяснить бытовыми условиями. Почему тогда на тех же пряжках нет геометрического узора, концентрических кругов и прочих элементов декора, очень характерного для браслетов, перстней и других изделий из того же могильника, средневековый возраст которых не вызывает сомнений? Все это, как и сравнение с материалами кобанской культуры, предметами скифского звериного стиля, сибирскими ажурными пряжками и другими изделиями, позволяет и ряд бежтинских находок считать относящимися к скифо-сарматскому времени. Скорее всего, эти предметы синхронны упоминавшимся статуэткам.
Резюмируя сказанное, можно сделать вывод, что в северо-восточной части Кавказа у местных поселян в скифское время бытовало свое художественное мировосприятие. Памятники искусства, оставленные ими, отмечены лишь незначительным налетом внешних влияний. Мир образов горских мастеров VII–V вв. был весьма своеобразным: он конкретен и не завуалирован орнаментом. Художники прекрасно ощущали боль и радость, их зоркий глаз умело подмечал в живой натуре наиболее характерные черты. В искусстве древних племен превалирует реалистический подход к изображаемым объектам. Здесь нет заполнения тела крупного зверя фигурами других животных или их частями, иначе говоря, отсутствуют черты, которые К.Ф. Смирнов (1972а, с. 11) считал характерными для савроматского мастерства и которые хорошо известны в скифском искусстве.
Савроматы судя по известным сейчас памятникам не заходили в пределы Дагестана. Археологические материалы, найденные здесь, свидетельствуют о продвижении лишь более поздних сарматских племен по Прикаспийской низменности (находки в Южносухокумске, Карагасе, Темиргое, Алмало и других пунктах). С их перемещениями в Дагестан могли попасть и обломки античной керамики (найдены у горы Сары-кум близ станции Кумторкала) (Марковин В.И., 1984, с. 181, 182). Эти единичные находки, датируемые не ранее I в. до н. э., являются неоспоримыми документами широкого движения сарматских племен в глубины Северного Кавказа и, в частности, Дагестана. Недаром К.Ф. Смирнов I в. до н. э. назвал «веком сарматского триумфа» (1950а, с. 106). В последующие два-три века их распространение по Кавказу еще более усилилось (Виноградов В.Б., 1963, с. 71–87).
В Дагестане большие и интересные комплексы I в. до н. э. — III в. н. э. были обнаружены близ селения Тарки, в предгорной части Прикаспия, где низменность близко подступает к передовым хребтам Дагестана (Крупнов Е.И., 1951, с. 223–225; Смирнов К.Ф., 1951, с. 268). Близость ритуала исследованных здесь погребений и инвентаря к материалам, связанным с аорсами — одним из мощных сарматских объединений, которое, по Страбону, занимало «обширную область, владея почти что большей частью побережья Каспийского моря» (XI, V, 8, с. 480), позволила К.Ф. Смирнову считать, что Таркинский могильник оставило «смешанное население», т. е. осарматизированные аборигены (1950б, с. 118). Конфедерация аорсов с юга граничила с Кавказской Албанией, занимавшей территорию Азербайджана и южную часть Дагестана. В более западных районах жили местные горцы, которые, по Страбону, назывались «витиями» (XI, VI, 1, с. 481), по Плинию Старшему (I в. н. э.) — «удинами», «удами» (VI, 38). Это обстоятельство позволило К.Ф. Смирнову считать, что смешение удинов и аорсов привело к появлению утидорсов, упоминаемых опять-таки Плинием. «В самом названии этого племени, очевидно, отразилось слияние двух живущих в непосредственном соседстве удинов — витиев и аорсов» (Смирнов К.Ф., 1951, с. 271). Однако удины, населяющие и сейчас отдельные районы Азербайджана и Грузии, в культурном отношении близки не дагестанцам, а азербайджанцам (Народы Кавказа, II, с. 195–198). Аорсам, вероятно, менее всего приходилось иметь дело с удинами, которые жили в рассматриваемое время в основном на территории Кавказской Албании, а больше с каспиями — жителями приморья и предгорий. Страбон пишет, что при его жизни о каспиях уже говорили, как об исчезнувшем племени (XI, II, 15; IV, 5, с. 472, 476). Может быть, данный факт как раз и следует связывать с проникновением каспиев, которые в понимании древних авторов ассоциировались с удинами.
Однако вернемся к материалам Таркинского могильника. Здесь были обнаружены вытянутые костяки, лежавшие на спине в грунтовых ямах, которые расширялись к голове. Руки умерших находились на тазовых костях или на бедрах. В могилах отмечены посыпки мелом и угольки (табл. 113, 3, 4). Сопровождавший могилы инвентарь еще более подчеркивает даже в деталях сарматский характер культуры. Так, в могиле 27 лежал обломок меча (табл. 113, 4). Замена оружия его «символом» присуща погребальному обряду сарматов. Весь найденный инвентарь можно разделить на две группы: характерный для сарматской культуры и кавказского облика. Предметы первой группы преобладают. Это железные трехлопастные наконечники стрел (древки их были окрашены красной краской), ножи серповидной формы, бронзовые зеркала с ушком, фибулы, арбалетные и с подвязным приемником, удлиненные подвесные каменные оселки, алебастровые пряслица, шаровидной и дисковидной форм (табл. 116, 17, 25–28). К данной группе можно отнести миски с лощеной поверхностью и с загнутым внутрь краем (диаметр их до 33 см), кувшины с шаровидным туловом и небольшой стилизованной зооморфной ручкой, кувшин со сливом, округлой формы кубки с ленточной ручкой и др. Вторая группа находок содержит мелкие костяные наконечники стрел с внутренней втулкой трехгранных и четырехгранных в сечении форм (табл. 113, 11, 12), височные подвески в полтора оборота общекавказского типа (табл. 116, 30), глиняные чаши округлых форм с сильно отвернутым краем и выпуклостью в центре корпуса (табл. 116, 18). Одна из них имела полый поддон и служила погремушкой. Чаши напоминают чеканные металлические, очень характерные для Ирана ахеменидского времени, и те, что еще недавно в Дагестане использовали для гаданий. В Таркинском могильнике была найдена также керамика, близкая по форме посуде ялойлу-тепинской культуры. Это крутобокий сосуд с косо срезанным устьем (типа аска), кубок с эллипсовидным туловом и поперечной ручкой, шаровидные сосуды с коническим поддоном и устьем в виде приостренного раструба (табл. 116, 19) и др. (Крупнов Е.И., 1951, с. 222–225, рис. 8, 9, 11; Смирнов К.Ф., 1951, с. 257–271, рис. 17–23). Такая керамика по сути дела характерна для мастерства Кавказской Албании, соседствующей с аорским объединением (Рзаев Н.И., 1976, с. 54–60, рис. 43 сл.). Однако упомянутые здесь сосуды декорированы широким сарматским угловатым узором, а не налепным витиеватым албанским орнаментом. Таким образом, уже Таркинский могильник позволяет проследить довольно сложные пути взаимодействия местного и пришлого населения.