Анатомия Меланхолии

Третий довод можно сделать на основании предыдущего. Всеми людьми движут страсть, неудовлетворенность, похоть, жажда удовольствий и прочее[452]; добродетели, которые должно любить, как правило, им ненавистны, им по душе пороки, которые должно ненавидеть. А посему, утверждает Хризостом{367}, считать их просто меланхоликами недостаточно, ибо они совершенно безумны; это грубые животные, начисто лишенные разумения; или скорее, как убежденно заключает Филон Иудей[453]{368}, мертвецы и заживо погребенные, имея в виду всех тех, кто увлекаем страстями или страдает от любой душевной болезни. «Там, где господствуют страх и печаль, — решительно утверждает Лактанций, — нет места для мудрости»[454].

Сенека, как и остальные стоики{370}, держится мнения, что тщетно искать мудрость там, где присутствует хотя бы малейшее душевное смятение. «Что может быть смехотворнее, настаивает Лактанций, нежели слышать, как Ксеркс бичевал Геллеспонт, грозился горе Атос и т. п.»?{371} Говоря ad rem [без обиняков], кто свободен от страстей?[455] Mortalis nemo est quem non attingat dolor, morbusque, как заключает Туллий[456] на основании древней поэмы [ни один смертный не в силах избежать печали и недугов, а печаль — неотъемлемая спутница меланхолии]. Хризостом заходит еще дальше, утверждая, что такие люди более чем безумны, они — сущие животные, отупевшие и лишенные здравого смысла. «Ибо, — говорит он, — как мне распознать в тебе человека, когда ты брыкаешься, как осел, а после женщины, ржешь, как жеребец, от похоти неистовствуешь, словно бык, жалишь, как скорпион, хищничаешь, как волк, хитришь, как лиса, и бесстыден, как пес? Назову ли я тебя человеком, когда у тебя все признаки животного? Как мне разглядеть в тебе человека? По внешнему виду? Но для меня нет ничего ужаснее животного в облике человека»[457].

Сенека[458] называет приводимые мной далее слова Эпикура magnificam vocem, прекрасным изречением: «Беда глупости еще и в том, что она все время начинает жизнь сначала», — и считает отвратительным человеческим легкомыслием — ежедневно закладывать основания своей жизни, но кто поступает иначе? Один путешествует, другой — строит, этот предпочитает один промысел, а тот — другой, и старики так же глубоко заблуждаются, как и все остальные. O dementem senectutem! [О, безумная старость!] — восклицает Туллий. Поэтому люди молодые, старые и средних лет — все одинаково бестолковы и сумасбродны.

Энеа Сильвио[459] в числе многих прочих установил три особых способа, как обнаружить дурака. Дурак тот, кто ищет то, что он не в силах отыскать; дурак ищет то, что, в случае если ему даже и удастся это отыскать, принесет ему больше вреда, чем пользы; и, наконец, дурак тот, кто обладая самыми разнообразными способами найти то, что он ищет, выбирает наихудший. Но в таком случае, сдается мне, большинство людей — дурачье. Присмотритесь внимательней к их образу жизни, и вы вскоре убедитесь, что подавляющее их большинство — глупцы и безумцы.

По мнению Бероальдо{372}, пьяницы, любители застолий и те, кто находят особое удовольствие в вине, — безумцы. Первая кружка, считает афинский поэт Паниасис{373}, — утоляет жажду; secunda Gratiis, Horis et Dionyso [вторая, в честь Граций, часов и Вакха], — веселит, третья — доставляет удовольствие, quarta ad insaniam, четвертая — доводит до безумия. Если это суждение справедливо, сколько же мы тогда насчитаем безумцев! и кто же тогда те, кто пьет четырежды по четыре? No