Анатомия Меланхолии

а посему за одно и то же деяние, «являющееся, по существу, не чем иным, как убийством», будь оно совершено при частных обстоятельствах, виновный был бы строжайшим образом наказан, тогда как «тот же самый проступок, но совершенный публично на войне, считается проявлением доблести, а содеявшего его — прославляют»[345]. Prosperum et felix scelus virtus vocatur[346] [Преступление, приведшее к успеху, — именуют доблестью]. Мы судим обо всем, как турки, — по результату, и, как отмечает Киприан, во все века, во всех странах, повсюду saevitiae magnitudo impunitatem sceleris acquirit, тяжесть преступления ведет к оправданию повинного в нем. Одного возвеличивают за тот же самый проступок, за который другого подвергают пыткам:

один, как отмечает Агриппа[348], получает дворянство, становится лордом, графом, могущественным герцогом, а другого в устрашение прочим вздернут на виселицу,

Беднягу, укравшего овцу, повесят, хотя его вынудили к тому нестерпимая стужа, голод и жажда, необходимость спастись от голодной смерти, тогда как знатный человек, облеченный властью, может безвозбранно ограбить целую провинцию[350], погубить тысячи людей, обирать и обдирать их, утеснять ad libitum, как ему заблагорассудится, досаждать, притеснять, тиранствовать, обогащаться за счет разорения простых людей, ни перед кем не отчитываясь в своих действиях, и после всего этого удостоиться еще и вознаграждения в виде пышного титула и всяческих почестей за свою безупречную службу, и ни одна душа не посмеет обнаружить за ним какую-нибудь провинность и возроптать по этому поводу[351]. До чего был бы наш Демокрит поражен, увидя, как гнусному негодяю, «олуху, сущему идиоту, паразиту, золотому ослу, выродку покорно прислуживает множество достойных, мудрых, образованных людей, служа как бы дополнением к его богатству[352], и только по той лишь причине, что у него тугая мошна, да еще и удостаивают его за это божественными титулами и пышными эпитетами», улещают его фимиамом восхвалений, хотя им прекрасно известно, что он бестолочь, тупица, алчный негодяй, скотина, а «все потому, что он богат!»[353]. Наблюдать sub exuviis leonis onagrum [осла, напялившего на себя львиную шкуру], гнусный, вызывающий отвращение остов, эту голову Горгоны, раздувшегося от лести прихлебателей, приписывающего себе все эти качества и пышные титулы, коими способно тешиться дитя, этого осла из Кум, этот гроб повапленный, египетское капище! Видеть это увядшее лицо, это болезненное, обезображенное, изъеденное недугом тело, этот прогнивший живой труп, этот злобный ум и душу эпикурейца, разукрашенные жемчугами Востока, драгоценными камнями, диадемами, искусно изготовленными изделиями, умащенного благовониями, гордящегося своим одеянием словно несмышленое дитя обновке, в то время как прекрасный человек с ангелоподобным божественным лицом, святой, смиренный разумом и кроткий духом, одетый в лохмотья, просит подаяния и едва не умирает от голода! Видеть одного, ослабевшего, униженного, жалкого с виду в его изношенной одежде, но в то же время утонченного в речах, божественного духом, мудрого, и рядом другого — щеголеватого, нарядно одетого, в высшей степени учтивого и при этом лишенного сострадания и ума, несущего всякий вздор.

Видеть столько блюстителей правосудия, адвокатов, столько судилищ — и так мало справедливости, так много судей — и так мало заботы об общем благе; такое обилие законов — и при этом еще невиданный доселе разгул бесчинства во всем; tribunal litium segetem [сколько в этом трибунале рассматривается тяжб], он подобен лабиринту, столько в нем слушается подчас запутанных дел, и как неумолимо преследует он свои жертвы! Видеть injustissimum saepe juri praesidentem, impium religioni, imperitissimum eruditioni, otiosissimum labori, monstrosum humanitati [отъявленнейшего злодея в роли блюстителя правосудия, величайшего нечестивца в роли ревнителя религии, непроходимого невежду в роли покровителя учености, а самого жестокосердого — пекущимся о распределении милостыни]! Видеть ягненка казнимым, а волка выносящим приговор[354], latro [грабителя] — в роли общественного обвинителя, а fur [вора] — восседающим в судейском кресле, судью, сурово карающего других и в то же время повинного в куда худших преступлениях, eundem furtum facere et punire[355]{306}, rapinam plectere, quum sit ipse raptor[356]{307} [один и тот же человек ворует и наказывает воровство, казнит разбой, а сам, в сущности, разбойник]! Законы переделывают, извращают, толкуют вкривь и вкось, поскольку судья назначен своими дружками, или подкуплен, или его еще каким-нибудь образом принудили быть более покладистым и держать нос по ветру, сегодня справедливым, а завтра — нет, непреклонным в своем мнении и отказывающимся от него![357] Наказание по одному и тому же делу может быть отсрочено или изменено, ad arbitrium judicis [с соизволения судьи], «одного лишают законного наследства, другого, напротив, мошеннически вводят в права наследования, благодаря покровительству, с помощью поддельных документов или завещаний»[358]. Incisae leges negliguntur, законы учреждаются, но не соблюдаются, а если когда и приводятся в действие, то лишь в отношении дураков, не сумевших от них уклониться[359]. Если, к примеру, предъявлено обвинение в прелюбодеянии и отец лишит своего ребенка наследства или отречется от него, выгонит из дома (Вон отсюда, убирайся прочь, негодяй, и не смей больше попадаться мне на глаза!), какие только мучения не выпадут тогда на долю несчастного с потерей состояния, имущества, доброго имени: он навеки опозорен, брошен на произвол судьбы и обречен искупать вину до конца своих дней; это, конечно, смертный грех, но даже в самом худшем случае, как говорит у поэта Транио[360]: Nunquid aliud fecit nisi quod faciunt summis nati generibus? Его проступок нисколько не хуже тех, что сплошь и рядом совершают джентльмены. Neque novum? neque mirum? neque secus quam alii solent[361] [в этом нет ничего нового, ничего странного или отличного от того, что совершают другие]. Ведь для знатной особы, достопочтенного господина или досточтимого гранда это, о, нет-нет, лишь не более чем мелкий грешок и уж никак не преступление, а самая заурядная и обычная вещь, на которую никто и внимания-то не обращает; вельможа публично оправдывает содеянное им и даже похваляется этим,

344

Virg. Aeneid 7. [Вергилий. Энеида, VII <461, пер. С. Ошерова>.]

345

Homicidium quum committunt singuli, crimen est, quum publice geritur, virtus vocatur. — Cyprianus. [Киприан.]

346

Seneca. [Сенека. <Геркулес безумный.>]

347

Juven. [Ювенал. <Сатиры, XIII, 105, пер. Д. Недовича и Ф. Петровского.>]

348

De vanit. scient., de princip. nobilitatis. [О тщете занятий наукой, о господстве принципа родовитости.]

349

Juven. Sat. 4. [Ювенал, Сатиры. IV <11–12, пер. Д. Недовича и Ф. Петровского>.]

350

Pansa rapit, quod Natta reliquit. Tu pessimus omnium latro es. [Панса возьмет то, что Натта оставил. <Ювенал. Сатиры, VIII, 96.> Тебе, душегуб, дозволено все. <Так говорит у Курция (см. прим. 227) разбойник Деметрий Александру.>]

351

Non ausi mutire, и т. д. — Æsop. [Никто и пикнуть не смеет. — Эзоп.]

352

Improbum et stultum, si divitem, multos bonos viros in servitute habentem, ob id duntaxat quod ei contingat aureorum numismatum cumulus, ut appendices et additamenta numismatum. — Morus, Utopia. [Негодяя и глупца, у которого в услужении множество достойных людей, потому что он богач, по крайней мере, по той причине, что ему достался кошель, набитый золотыми монетами, в качестве дополнения и приложения. — Мор. Утопия. <Это трудно назвать цитатой, ибо часть фразы пропущена, а кое-что прибавлено Бертоном от себя.>]

353

Eorumque detestantur Utopienses insaniam, qui divinos honores iis impendunt, quos sordidos et avaros agnoscunt; non alio respectu honorantes, quam quod dites sint. — Idem, lib. 2. [Жители Утопии проклинают безумие тех, которые воздают божеские почести людям, слывущим скупцами и негодяями и внушающим почтение лишь на том основании, что они богачи. — Там же, кн. II.]

354

Cyp. 2 ad Donat. ep. Ut reus i