Страница 138 из 258
К такого рода оскорбительным насмешкам, издевательствам и сарказмам ни в коем случае нельзя прибегать, в особенности в отношении тех, кто превосходит нас, к тем, кто страдает или так или иначе находится в бедственном положении, ибо это лишь oerumnarum incrementa sunt, усугубляет их горе, и, как было сказано им[2161], In multis pudor, in multis iracundia и т. д., вокруг так много людей, пристыженных, раздраженных, разгневанных, и нет большего повода для возникновения меланхолии или ее усугубления. Мартин Кромерус в шестой книге своей истории{1707} приводит пример, который окажется здесь особенно кстати, о польском короле Владиславе Втором и Петре Дунние, графе Храма; они охотились как-то допоздна и были вынуждены поэтому остановиться на ночлег в бедной хижине. Ложась в постель, Владислав заметил в шутку графу, что его жене мягче спится с аббатом Храма, а граф, будучи не в силах сдержаться, ответил: Et tua cum Dabesso, А вашей — с Дабессой, — имея в виду галантного молодого придворного, в которого королева Кристина была влюблена. Teligit id dictum principis animum, эти его слова вызвали у короля такую досаду, что он еще много месяцев после этого был Tristis et cogitabundus, очень печален и меланхоличен, графу же они стоили жизни, ибо, когда королева узнала об этом, она своими преследованиями погубила его. Императрица Софья, жена Константина, отпустила однажды язвительную шутку по адресу евнуха Нерсеса{1708}, прославленного полководца, который вэто время впал в немилость и был весьма этим уязвлен, что ему более подходит прялка и общество женщин, нежели владеть мечом или командовать войском; однако эта шутка дорого ей обошлась, ибо он был настолько ею уязвлен, что тотчас перешел на сторону врагов; неотступно терзаемый этим оскорблением, он подбил ломбардцев на восстание и доставил государству немало бед. Император Тиберий утаил выплату денег народу Рима, о чем его предшественник Август незадолго перед тем распорядился; Тиберий, увидев как-то, что один малый шепчет что-то на ухо покойнику, пожелал узнать, зачем он это делал; тот ответил, что он просил душу умершего уведомить Августа о том, что народ Рима обещанных денег все еще не получил; за эту язвительную шутку император повелел тотчас умертвить шутника, с тем, примолвил он, чтобы тот сам доставил Августу эту весть{1709}. По этой причине все те, кто при других обстоятельствах одобряет в иных случаях шутки и остроумных спутников (да и кому это не по нраву?) и позволяет им смеяться и веселиться, rumpantur et ilia Codro [хотя бы у Кодра кишки от зависти лопнули{1710}], считая это похвальным и приличным, все же ни в коем случае не допустят в свое общество тех, кто каким-либо образом склонен к недугу, о коем я веду речь; non jocandum cum iis qui miseri sunt et oerumnosi, никаких шуток над тем, кому это неприятно: так предостерегают Кастильоне, Дж. Понтано[2162], Галатео[2163]{1711} и любой достойный человек.
Comitas [Учтивость] — добродетель, располагающаяся между двумя крайностями — неотесанностью и развязностью, — точно так же, как приветливость — это нечто среднее между угодливостью и сварливостью, здесь нельзя переступать меру, иона всегда должна сопровождаться той ablabeia[2164] или незлобивостью, которая quae nemini nocet, omnem injuriae oblationem abhorrens, никого не оскорбляет и которой ненавистно все, что причиняет вред. Пусть даже человек, склонный к такого рода шуткам или клевете, вел себя недостойно или совершил скверный поступок, однако никоим образом нельзя считать хорошими манерами или гуманным поведением порицать его, колоть глаза его проступком или глумиться над ним; существует старое правило: Turpis in reum omnis exprobratio [Не подобает корить арестанта его преступлением]. Я говорю не о тех, кто клеймит порок вообще, — Берклэе, Джентилисе{1713}, Эразме, Агриппе, Фишарте{1714} и пр., этих Варронах и Лукианах наших дней, авторах сатир, эпиграмм, комедий, апологий и пр., но о тех, кто изображает, высмеивает, глумится, клевещет, порицает поименно или оскорбляет людей в их присутствии.
«Это лошадиная шутка, и такого рода остроты (как говорит он[2166]) ничем не лучше оскорблений», язвительные шутки, mordentes et aculeati [уязвляющие и ранящие], они ядовиты, и в них заключено жало, а посему к ним нельзя прибегать.
Если бы можно было соблюдать эти правила, мы пользовались бы куда большей свободой и покоем и меньше предавались меланхолии, в то время как, напротив того, мы учимся дурному обращению друг с другом, ищем, как бы ужалить и уязвить один другого, подобно двум кабанам, используя все наши силы и ум, друзей и состояние для того, чтобы распинать души друг друга[2168]; и вот почему так мало среди нас согласия и милосердия и так много злобы, ненависти, злорадства и тревоги.
ПОДРАЗДЕЛ V
Как утрата Свободы, Зависимость, тюремное Заточение становятся причиной Меланхолии
К приведенному выше перечню причин меланхолии я могу с полным основанием присовокупить утрату свободы, зависимость или тюремное заточение; для некоторых людей это не менее мучительная пытка, нежели любая из перечисленных мной прежде. Пусть даже они пользуются всеми жизненными удобствами — роскошным жилищем, прекрасными местами для прогулок и парками с очаровательными беседками и галереями, пусть к их услугам обильный изысканный стол и все, что этому соответствует, да и ни в чем другом не ведают нужды, — а все же ничто им не в радость, потому что они в себе не вольны, не могут по своей охоте приходить и уходить, обладать, чем пожелают, и заниматься, чем вздумается, но принуждены есть aliena quadra[2169], за чужим столом и жить по чужой воле. И во всем остальном — выборе места проживания, общества, развлечений — дело обстоит точно так же, как с едой[2170]; сколь бы ни были все эти вещи сами по себе приятны, удобны и полезны, а все же omnium rerum est satietas [всем человек насыщается{1717}], от них остается лишь чувство пресыщенности и отвращения. Так сыны Израиля пресытились манной небесной{1718}: им прискучило жить, как птице в клетке или собаке, привязанной к конуре, подобный образ жизни стал для них невыносим. Что правда, то правда, люди, живущие в описанных выше условиях, счастливы, и, если судить со стороны, у них есть все, что душе угодно, или все, что только можно пожелать, bona si sua norint […когда бы они счастье свое сознавали{1719}], а все-таки они испытывают отвращение, и нынешний образ жизни их томит. Est natura hominum novitatis avida{1720}; человеческая природа всегда жаждет нового, разнообразия, удовольствий; наши изменчивые увлечения настолько в этом отношении непостоянны, что нам во что бы то ни стало необходимы перемены, пусть даже к худшему. Холостяку непременно надобно жениться, а женатые предпочли бы стать холостяками{1721}; они равнодушны к своим женам, как бы ни были те хороши собой, умны, добронравны и обладали всеми необходимыми качествами, а все потому, что это их жены; наше нынешнее положение кажется нам наихудшим[2171], мы не способны долго придерживаться одного образа жизни, et quod modo voverat, odit{1722} [человеку ненавистно то, о ниспослании чего он только что молился], — к примеру, продолжительное занятие одним ремеслом; esse in honore juvat, mox displicet [почет поначалу тешит его, но со временем он и к нему становится равнодушен]; ему не сидится долго на одном месте, Romae Tibur amo, ventosus Tibure Romam [в Риме я Тибура жажду, а в Тибуре — ветреник — Рима[2172]]; а то, чего мы еще недавно так ревностно добивались, постылым стало нам теперь. Hoc quosdam agit ad mortem (сказано у Сенеки[2173]) quod proposita soepe mutando in eadem revolvuntur, et non relinquunt novitati locum. Fastidio coepit esse vita, et ipsus mundus, et subit illud rapidissimarum deliciarum, Quosque eadem? Для многих людей убийственно уже одно то, что они постоянно привязаны к одному и тому же, точно лошадь — к мельничному жернову или собака — к тележному колесу. Они бегут по одному и тому же кругу, без всяких перемен или новшеств, жизнь становится им не в радость, и отвращение к ней и к миру приходит на смену прежним неистовым желаниям. «Как, опять одно и то же?» Марк Аврелий и Соломон, познавшие все земные радости и наслаждения, признавались, что в равной мере испытали это на себе, что самое для них желанное становилось в конце концов в тягость, а их вожделение никогда не удавалось вполне удовлетворить, и все было лишь суетой и томлением духа.
2161
Balthasar Castilio, lib. 2, 22 de aulicio. [Бальтазар Кастильоне, кн. II, 22, о придворном.]
2162
De sermone lib. 4, cap. 3 <Этим термином Цицерон воспользовался в «Тускуланских беседах» (III, 8, 16).>]
2163
Fol. 55 Galateus. [<Джованни делла Каза.> Галатео, фолио 55.]
2164
Tully, Tusc. Quaest. [Туллий <Цицерон>. Тускуланская беседа.]
2165
Mart. lib. I, epig. 41. [Марциал, кн. I, эпиграмма 41 <19, 20, пер. Ф. Петровского.>]
2166
Tales joci ab injuriis non possint discerni. — Galateus, fol. 55. [Шутку невозможно отличить от оскорбления. — Галатео, фолио 55.]
2167
Пибрак в своих «Катренах», 37.
2168
Ego huijus misera fatuoitate et dementia conflictor. — Tull. ad Attic. lib. 11. [Я убит злосчастной страстью и безрассудством. Этого человека. — Туллий, письмо к Аттику, кн XI.]
2169
Miserum est aliena vivere quadra. — Juv. [Кормиться чужими кусками — несчастье. — Ювенал. <Сатиры, V, 2; не совсем точная цитата; у Ювенала: «Если не стыдно тебе и упорствуешь ты, полагая, / Будто бы высшее благо — кормиться чужими кусками» (пер. Д. Недовича и Ф. Петровского).>]
2170
Crambe bis cocta. [Капуста, подогретая дважды. <То есть нечто, без конца повторяемое, — слова Ювенала, ставшие поговоркой; сам Бертон еще дважды повторяет это выражение в своей книге.>]
2171
Vitae me redde priori. [Верни меня к жизни прошедшей. <Гораций. Послания, VII, 95.>]
2172
Hor. [Гораций. <Послания, I, 8, 12, пер. Н. Гинцбурга.>]
2173
De tranquil. animae. [О душевном спокойствии <II, 15>.]