Страница 6 из 47
Бывший главный дом усадьбы Шереметева занимает столь секретная организация, что и с Романова переулка дворец не увидеть. Из-за высокого забора торчит только кусочек фронтона бокового ризалита (Романов пер., 2/6, стр. 3). Но дворец можно обойти и посмотреть на него сзади. Из Романова переулка мы поворачиваем направо во двор и видим непритязательную заднюю сторону огромного дворца и изящную церковь Знамения на Шереметевом дворе (Романов пер., 2/6, стр. 8). Церковь была домовой, а построена она в конце 1680-х годов тогдашним хозяином участка Львом Нарышкиным. Такой стиль как раз и называют нарышкинским барокко, ведь храмы в Москве по новой моде начали строить именно представители этой семьи. Церковь Знамения несет почти все элементы нового стиля: храм приподнят на высокое гульбище, состоит из трех восьмериков, поставленных пирамидой на четверик. Два верхних яруса отданы под колокола. Стены украшены шестигранными окнами. На карнизах белокаменные резные «петушиные гребни». Барабаны, граненные по западной традиции.
Воздвиженка ул., 6/2
Когда Шереметевский дворец заняла Кремлевская больница, церковь приспособили под кухню и столовую. Я хорошо помню жестяные трубы вытяжки, торчавшие из стен храма. Столовая покинула храм только в XXI веке. Во время реставрации на место вернули не только купола и белокаменные узоры. Реставраторы под слоями позднейшей краски обнаружили первоначальный цвет стен и покрасили церковь Знамения в кирпично-красный цвет, такой она была в XVII веке.
Во двор владения Нарышкиных стоит зайти не только затем, чтобы сзади оценить величину дворца, занятого кремлевской поликлиникой, и полюбоваться восстановленной церковью. Здесь расположен малоизвестный и малопосещаемый московский музей. За алтарями церкви Знамения снимал квартиру на первом этаже профессор Климент Тимирязев (Романов пер., 4, стр. 2, кв. 29). Классическая московская квартира в пять комнат сохранилась полностью: не только мебель и книги, но даже обои на стенах еще те – дореволюционные. Зайдя в Музей-квартиру Тимирязева, вы перенесетесь в 1910-е годы. В прихожей телефон первых моделей. В коридоре кресло-каталка, какие использовали в госпиталях во время Первой мировой. У профессора отказывали ноги в последние годы жизни, поэтому, кстати, и квартира снималась на первом этаже. В квартире большая гостиная-столовая и просторный кабинет хозяина, совсем маленькая рабочая комната и две спальни средних размеров – супругов и сына. В комнате сына есть фотолаборатория. Климент Тимирязев был увлеченнейшим фотографом. Его фотоработы получали первые призы на всероссийских выставках. Хотя сохранилось много жанровых снимков, но больше всего Тимирязева увлекала художественная съемка природы. Он даже говорил, что раньше слиянию интеллигентного человека с природой способствовали собака, ружье да удочка. А сейчас можно постигать природу с помощью фотографического аппарата.
Шереметевский двор, который мы обошли, примыкает к территории Московского университета. Внутренними двориками мы можем выйти к одному из старых зданий МГУ – Аудиторному корпусу (Моховая ул., 9, стр. 1). Эта часть университета трижды перестраивалась, но сохранила структуру классической городской московской усадьбы. Владение на Моховой принадлежало троюродному брату строителя Дома Пашкова. Этот Пашков разбогател, женившись: приданое его жены состояло из двух заводов и 19 000 крепостных душ. В 1832 году университет приобрел усадьбу Пашкова. Главный дом стоял в глубине парадного двора, его перестроил архитектор Евграф Тюрин под нужды учебного заведения.
Моховая ул., 9, стр. 1
© Ovchi
Флигель со стороны Никитской улицы сохранил свои формы (Моховая ул., 9, стр. 2). При Пашковых в нем был конный манеж, и закругленный угол здания не только отсылает нас к любимой форме XVIII века, мы уже видели закругленный наугольный дом Шереметева, но и отвечает повороту скаковой дорожки. После манежа во флигеле устроили театр. Причем, когда Наполеон занял Москву, здесь играла французская труппа. Усадьба Пашковых уцелела в пожаре 1812 года, и после освобождения Москвы в здании снова давали спектакли. Сцена и зал, перестроенные из манежа, были узки, но в Москве было не так много театральных зданий. В подвале был погреб для хранения вина. Поэтому когда император Александр заметил директору императорских театров Нарышкину, что артисты совсем испортились, Нарышкин ответил: «Этого не может быть, они же играют на льду!»
Когда университет купил усадьбу Пашкова, в бывшем манеже-театре освятили домовую университетскую церковь в честь святой Татьяны (Моховая ул., 9, стр. 2).
В очередной раз Аудиторный корпус перестраивал архитектор Константин Быковский в самом начале XX века (Моховая ул., 9, стр. 1). Он изменил фасад, перебив его оси – сделал окна больше и расставил их шире; пристроил сбоку учебные многоуровневые помещения, а сзади соорудил пристройку для самой большой во всем комплексе аудитории. Сегодня перед дверями этого зала великолепная табличка – «Бывшая Большая богословская. Бывшая Большая коммунистическая. Большая академическая аудитория». В 1941 году здание сильно пострадало при авианалете, но уже в 1944-м студенты снова занимались в Аудиторном корпусе. После войны советские реставраторы решили примирить все эпохи: восстановили портик работы Тюрина, а окна по бокам и верхний стеклянный купол оставили, как задумал Быковский.
Моховая ул., 9, стр. 8
По сторонам университетского двора стоят флигели: университетская церковь (бывший манеж) и университетская библиотека, поставленная в начале XX века архитектором Быковским (Моховая ул., 9, стр. 8). Двор огорожен эффектной чугунной решеткой по рисунку Тюрина. В Москве, в отличие от Петербурга, решеток не много, и горожане не привыкли их выделять и рассматривать. А решетка университета уникальна. Стоит подойти и попытаться разобраться в значении ее символов.
Моховая ул., 9, стр. 2
© Aleksei Golovanov Shutterstock.com
После революции московский университет ждали не только архитектурные потрясения. Отменили вступительные экзамены – учиться имеет право каждый! Ввели «бригадно-лабораторный метод» обучения, отменявший лекции, отдававший проработку материала студенческим бригадам из трех-пяти человек. На вопросы преподавателя должен был ответить хотя бы один человек из бригады, и зачет выставлялся каждому. В 1932-м университет получил имя Михаила Покровского, заместителя наркома просвещения и партийного деятеля. Но в 1937 году историческая школа Покровского была объявлена «базой вредителей и шпионов, ловко маскировавшихся при помощи вредных антиленинских концепций». Исторический парадокс: сам Покровский похоронен в кремлевской стене, а его последователи репрессированы.
Университет же в 1940 году получил новое имя – Михаила Ломоносова. Во дворе скульптор Сергей Меркуров поставил памятник ученому – молодому, бодрому, вдумчиво разглядывающему свиток, но… из крашеного гипса, и памятник быстро начал разрушаться. Сколько хороших статуй делали в 1930– 1940-е годы из гипса. Может быть, знали, что кумиры не вечны? Эпоху гипса сменила эпоха бронзы, и в 1957-м скульптор Иосиф Козловский изваял нынешнего Ломоносова, чуть постаревшим, присевшим на лавку, мудро смотрящим вдаль…
Ломоносов оставил россыпь работ по астрономии, физике, химии, геологии, географии, истории, кристаллографии. Будучи поэтом, он научил науку говорить по-русски. Причем он не был рассеянным кабинетным чудаком. Крупный, позднее полный, но быстрый, сильный, нрав имел хоть и добрый, но крутой. Как-то разругавшись с одним ученым, изрубил и в ярости изорвал целую библиотеку. Его однажды хотели ограбить три матроса на Васильевском острове, одного Ломоносов уложил без чувств, другой бежал с разбитым лицом, а третьего матроса ученый раздел и его одежду принес домой как трофей.