Эринеры Гипноса

— Единственное уцелевшее здесь — картины. — Хэл рассматривала изображения, переходя от одного к другому, и, судя по скептическому выражению ее лица, увиденное не слишком вдохновляло мою ученицу.

— Это не картины, — отозвался я.

— Что же тогда?

— Зеркала.

Она стремительно оглянулась, ожидая увидеть прямо у себя за спиной столик на фоне портьеры или фрагмент цветущего сада, но там были прежняя рухлядь и запустение. В недоумении Хэл повернулась ко мне, и тогда я произнес громко:

— Может, пришло наконец время поздороваться с гостями?

— Гости вряд ли нуждаются в моем приветствии, — прозвучал в ответ мягкий, тягучий голос с едва заметным утомленным придыханием.

Хэл уставилась на ближайшее зеркало, откуда прямо на меня смотрел черноволосый юноша с книгой в руках. Не застывший портрет, а вполне живой человек. Он криво улыбался, и его нервные пальцы мяли обложку тонкой книги.

— Так это он⁈ — спросила моя гурия изумленно. — Дэймос, которого мы ищем?

— Приятно, когда о тебе вспоминают. Пусть даже поздно. — Он рассматривал меня не отрываясь, жадно и в то же время трусливо, пытаясь скрыть страх за высокомерием. — Я тебя не знаю. Ты ученик старого Нестора?

Хэл рядом со мной затаила дыхание, тут же ухватившись за первую ниточку полученной информации.

— Имеет значение, кто мой учитель? — осведомился я небрежно.

— У тебя моя вещь. Часть моего тела, если быть абсолютно точным. — Его пальцы продолжали терзать книгу, надрывая страницы, но он этого даже не замечал. — Справедливо, если я задам несколько вопросов, не находишь?

— Задавай. Отвечать или нет — мое право.

— Разумно, — процедил дэймос неохотно. — Как я могу к тебе обращаться?

— Мэтт.

— И…?

— И все. Просто Мэтт.

— Скажи мне, Мэтт, ты пришел, чтобы… Зачем ты пришел? — В его голосе звучали жгучая надежда и все тот же страх. Он боялся услышать мой ответ и одновременно страстно желал узнать правду.

Я молчал. Со стороны могло показаться, будто я наслаждаюсь своим положением, намеренно затягивая объяснение.

— Что происходит на твоем кладбище? — вмешалась Хэл, которой надоела роль безмолвной куклы.

Он не удостоил ее даже взглядом, нацелив все свое внимание целиком на меня.

— Зачем химеры выкапывают трупы? — продолжила она невозмутимо, но я видел — ее задевает надменное равнодушие пленника. — Планируешь бегство? Или решил исправить ошибки прошлого?

Дэймос дернулся, словно его ужалили, разодрал книгу пополам, отшвырнул прочь, а его голос завибрировал, наполняясь неожиданной силой.

— Я умираю! — кричал он, захлебываясь. — Глупая девка!! Не видишь, что я умираю⁈ Я размазан по этому гнилому дому, а зеркала бьются!! Когда разбивается следующее, я знаю — прошел еще год. И вместе с ними откололась часть меня — моего разума, жизни, памяти! И у тебя хватает наглости говорить о бегстве⁈

Он запнулся, тяжело дыша. В зале повисла звенящая тишина.

— Полегчало? — холодно осведомилась Хэл, отстраненно наблюдая за беспомощной злостью пленника.

Дэймос рявкнул в ответ что-то нечленораздельно-грубое, запустил пальцы в черные волосы, растрепав гладкую, прилизанную прическу с косым пробором. Глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, и спросил:

— Ты пришел для того, чтобы вытащить меня, Мэтт?

Прежний наигранно-утомленный тон плохо давался ему.

— Где находится твое физическое тело?

— Александрия, — произнес он с заносчивой небрежностью. — Трехэтажный особняк на берегу Нейлоса. В данный момент сижу в дорогом инвалидном кресле на мраморном балконе. Дряхлая, трясущаяся, полубезумная развалина с гниющим мозгом, в шелковых одеждах, с лысой головой, покрытой коричневыми старческими пятнами, вялым, перекошенным ртом, из которого постоянно течет слюна, высохшими скрюченными ступнями в роскошных, мягких туфлях. Воняющий разложением, мочой и смертью.

Хэл отвернулась, сделав вид, что ее заинтересовал полет мотыльков, устало шелестящих хрупкими крылышками. Острое, неуместное сострадание к дэймосу — вот что она чувствовала сейчас.

— Освободиться не пробовал? — спросил я.

— Я занимался этим много лет, — ответил он с надменной холодностью. — Но Нестор очень сильный танатос. Этот дом был от крыши до потолка в зеркалах, где отражалась вся моя жизнь. Но даже в те времена я не мог вырваться.

— Я могу помочь тебе, — сказал я, глядя на пленника.

— Как⁈ — Он рассмеялся, тихо и сдавленно, почти не разжимая губ.

— Разобью зеркала. Все. Сразу. Оборву затянувшуюся пытку.

Хэл повернулась ко мне, я почувствовал на себе ее горящий, недоумевающий взгляд. Она твердо запомнила урок — мастера снов не убивают людей. Никогда. Ни при каких условиях. Единственная наша задача в подобной ситуации — разведать обстановку: поставить диагноз. А затем дожидаться специалистов. Но опасения ученицы были напрасны. Реакция от пленника последовала вполне предсказуемая.

Дэймос поднес ко рту дрожащую руку, прикусил ноготь на большом пальце и уставился на меня с ненавистью и ужасом.

— Нет! Не смей! Ты не можешь!! Я хочу жить!

— Разве это жизнь, то, о чем ты рассказывал. Мучительное, унизительное угасание.

— Пусть! Хоть так. Лучше, чем совсем ничего. Не убивай, умоляю!

Кем бы ни был загадочный Нестор, он создал для своего врага идеальную тюрьму. Освободиться тот не может, а разбить зеркала никогда не решится, потому что боится смерти. Он был готов цепляться за свое полумертвое тело в реальности, лишь бы выцарапать себе еще пару лет существования, относительно напоминающего жизнь.

— Что ты хочешь взамен? — похоже, еще немного, и дэймос упадет передо мной на колени.

Хэл передернуло от отвращения. Никогда раньше она не видела человека, который ставит себя в столь унизительное положение.

— Ответь на мои вопросы.

— Спрашивай, — сказал он с торопливой готовностью.

— Кто ты?

— Я? — Дэймос дернул плечом, приподнял брови, словно не понимая, как я могу не знать, и произнес невозмутимо: — Логос.

Контраст с прежним перепуганным, жалким пленником был разительным. Казалось, передо мной стоит совсем другой человек. Властный, заносчивый, с презрением относящийся к простым сновидящим, оказавшимся в поле его зрения.

«Логос», — повторил я про себя. Это имя в древней философии обозначало неизменную, неумолимую закономерность бытия. Человек, запертый в квадрате резной рамы, считал себя олицетворением закона нашего мира.