Страница 8 из 9
Я изучал правый глаз, применив самое сильное увеличение, когда случилось то, что потрясло меня окончательно. Мгновение спустя мне уже хотелось на том и закончить обследование. Но страсть открытия, откровения взяла верх, и я обратил свои мощные линзы на левый глаз мумии, надеясь обнаружить на его сетчатке более отчетливое изображение. Руки мои, трясущиеся от возбуждения и неестественно, словно покоряясь чьей-то злой воле, непослушные мне, медленно двигались, наводя оптику на фокус, но моментом позже я уже понял, что и в самом деле здесь изображение менее тускло, чем в другом глазу. В каком-то мучительном проблеске я различил нечто нестерпимое для взгляда — оно вздымалось в гигантском люке циклопической, незапамятно древней гробницы исчезнувшего мира — и я, издав нечленораздельный вопль, которого даже не устыдился, едва не лишился чувств.
Когда я оправился от потрясения и снова припал к оптике, в другом глазу монструозной мумии нельзя было различить ничего. Впрочем, я уже и не находил в себе сил снова увидеть чудовищное существо, и оптикой занялся сержант Киф. Я же благодарил все силы космоса за то, что мне не пришлось заглянуть в глаза мумии хоть минутой раньше. И я должен был собрать всю свою решимость, а также подвергнуться настойчивой атаке присутствующих, чтобы приступить к рассказу о том, что довелось мне увидеть в этот ужасный момент откровения. Поистине я рта не мог раскрыть, пока мы все не сошли вниз, в контору — подальше от образа адского создания, которое просто не имело права на существование. Ибо я уже начал ощущать в своем мозгу средоточие самых диких и фантастических представлений о мумии и ее остекленевших, выпученных глазах — ведь в них отражался некий род демонического сознания, навсегда вобравшего в себя то, что ему пришлось вдруг увидеть, и тщетно пытающегося пронести страшное послание через бездны времен. Это явно грозило мне безумием — но, в конце концов, подумал я, мне легче будет избежать этого, если рассказать другим о том, что я увидел, пусть и вполовину.
Собственно, рассказ мой и не был долог. В глазах мумии я увидел отражение вываливающегося из широкого зева люка, занимавшего середину циклопической гробницы, столь ужасного бегемотоподобного чудовища, что сразу отпали сомнения в его способности убивать все живое уже одним своим видом. Даже сейчас мне недостает слов, чтобы описать его. Я мог бы назвать его гигантской тварью — со щупальцами — с хоботом — с глазами спрута — полуаморфным — перетекающим — наполовину чешуйчатым, наполовину покрытым кожаными складками — брр! Но ничто из сказанного не могло бы даже в малой мере очертить весь внушаемый им омерзительный, кощунственный, невообразимый для человека, внегалактический ужас и всю неописуемую злобность этого угрожающего всеобщей гибелью порождения мрачного хаоса и безграничной ночи. Когда я пишу эти строки, возникающий в моем мозгу образ вновь отбрасывает меня, обессиленного и расслабленного, назад, в те жуткие минуты, и вызывает во мне приступ тошноты. Рассказывая обо всем увиденном собравшимся в конторе людям, я напрягал все силы, чтобы вновь не лишиться сознания, вернувшегося ко мне после мгновенного обморока.
Не менее были потрясены и мои слушатели. В течение целой четверти часа никто из них не посмел поднять голос выше робкого шепота; слышались испуганные, уклончивые ссылки на ужасные легенды из «Черной книги», на недавние газетные сообщения о культовых волнениях, на зловещие предшествующие инциденты в музее. Этот Гхатанотхоа… Даже самое малое, в меру искусное изображение его грозило окаменением — жрец-еретик Т’йог — подложный свиток — жрец так и не вернулся назад — истинный свиток, способный полностью или частично снять жестокие, злобные чары — дошел ли он до наших дней? — жуткие, кровавые культы — подслушанные в музее фразы — «Никто как он» — «Он тогда взглянул в его глаза» — «Он знает все, хотя и не может ни видеть, ни чувствовать» — «Он пронес память через века» — «истинный свиток освободит его» — «только он может сказать, где найти Это»… И лишь целительный сумрак рассвета вернул нас к нормальному психическому состоянию, к здравомыслию, которое, к счастью, и наложило запрет на тему, порожденную тем, что пришлось мне увидеть — как на нечто такое, о чем не следует больше говорить и думать.
Прессе мы предоставили весьма краткую информацию и в дальнейшем соблюдали достигнутый с газетами уговор о том, что ныне следует предпринимать, понадобились также и другие предупредительные меры. Мы не захотели возникновения новой шумихи и тогда, например, когда вскрытие трупа фиджийца показало, что внутренние его органы, будучи герметически запечатанными со всех сторон окаменевшей плотью, сами по себе остались неизменившимися и представили аномалию, которую врачи долго и с удивлением обсуждали. Мы слишком хорошо понимали, куда завели бы все эти подробности желтую прессу, помнящую о легендарных жертвах Гхатанотхоа с их нетронутым мозгом и сохранившимся сознанием.
Как показали дальнейшие события, желтым журналистам все же удалось сообщить публике, что один из двух проникших в музей правонарушителей — тот, что держал в руках свиток и по всей очевидности просунул его к мумии через пролом в стеклянной витрине — не подвергся окаменению, в то время как другой — не имевший свитка — обратился в камень. Когда же они потребовали провести эксперимент — приложить свиток к каменисто-кожистому телу фиджийца и к самой мумии — мы с негодованием отказались потворствовать вредным суевериям. Мумию, естественно, скоро убрали с глаз публики и перевели в музейную лабораторию, чтобы в свое время провести, в присутствии медицинских авторитетов, надлежащее научное обследование. Памятуя о былых инцидентах, мы содержали ее под строгой охраной, но даже и при том 5 декабря в 2 часа 25 минут ночи была совершена новая попытка проникнуть в музей. Благодаря немедленно сработавшей системе сигнализации преступный замысел был пресечен, хотя, к сожалению, преступнику — или преступникам — удалось скрыться.
Я чрезвычайно рад, что ни один намек на все случившееся после не стал достоянием широкой публики, и вообще с благоговейным ужасом желаю, чтобы в дальнейшем она оставалась в полном неведении. К сожалению, некоторая утечка информации вполне возможна, и я не знаю также, как поступят с этой рукописью мои душеприказчики, если что-нибудь случится со мной; но, по крайней мере, к тому времени, когда раскроются все факты, эта история уже не будет в памяти множества людей столь болезненно свежей. Кроме того, никто не поверит в ее действительность, если обо всем открыто расскажут. Такова странная реакция большинства читающей публики. Она готова проглотить что угодно, если это исходит от желтой прессы, но осмеивает и отвергает как явную ложь самые замечательные и парадоксальные откровения. Впрочем, возможно, что для поддержания нормальной психики у широкого круга людей так оно и лучше.
Я сказал, что мы назначили научное обследование ужасной мумии. Оно состоялось 8 декабря, ровно через неделю после трагической кульминации, и было проведено под руководством выдающегося ученого, доктора Уильяма Мино, которому помогал наш таксидермист доктор Уэнтворт Мур. За неделю до этого доктор Мино засвидетельствовал вскрытие трупа странным образом окаменевшего фиджийца. На процедуре присутствовали также господа Лоуренс Кабо и Дадли Солтонстолл — доверенные лица музея; персонал музея представили доктора Мэйсон, Уэллс, Карвер и я; были приглашены и двое журналистов. За последнюю неделю во внешности мумии видимых изменений не произошло, хотя, впрочем, некоторая потеря упругости в волокнах ее ткани привела к кратковременным слабым переменам в позиции остекленевших открытых глаз. Никто из персонала музея более не осмеливался взглянуть на ужасный этот экспонат — любые увещевания относиться к нему здраво и спокойно отвергались с негодованием, — да и сам я лишь значительным усилием воли принудил себя к участию в обследовании.
Доктор Мино явился вскоре после часу дня и через несколько минут уже приступил к осмотру мумии. Первые же прикосновения к ней привели к значительному разрушению тканей, а потому — учитывая также постепенную потерю упругости волокон мышц после 1 октября, о чем мы и заявили врачу — доктор решился на полное вскрытие мумии прежде, чем вещество ее претерпит дальнейшее разложение. Так как в нашем лабораторном оборудовании нашелся весь необходимый инструментарий, он сразу приступил к делу и скоро провозгласил во всеуслышание о весьма странной, волокнистой природе серого мумифицированного вещества.