Страница 72 из 102
История восемнадцатая. Тем временем…
Солент-эспилер Содружества «Крематор», флагман регента дома Аметиста Бгоро лорда Тауэнгибера
—…а вызова всё нет, — регент дома Аметиста лорд Тауэнгибер бросил в рот жвачку. Содержащийся в ней лёгкий наркотик хорошо снимал возбуждение.
Реййем барон Пфайфер принципиально не употребляющий наркотики, развлекательную литературу и женщин, относя всё вышеперечисленное к субстанциям, одурманивающим сознание, демонстративно поморщился.
Он раздражённо рявкнул на дежурного и уставился в экран общей связи.
Экран сиял голубизной, как мысли извращенца.
— Адабаэ та мара нэ тэ, — раздражённо пробормотал барон с жутким провинциальным акцентом, от которого не сумел избавиться ещё никто из его многочисленной родни.
Фраза в примерном переводе на имперский стандарт означала: «Чтоб сдохли и провалились все те кто».
На экзотианском фраза имела вполне законченное значение, однако при её адаптации для других языков и культур возникали определённые трудности. Дело в том, что «все те» — на имперском стандарте — всего лишь, кто «не эти». А по-экзотиански «все те» — обязательно не наши, а значит, гады и предатели.
Реййем был четвертым из ныне здравствующих родовых баронов Пфайферов. Ещё живы были его прадед Карл Вильям Пфайфер, отец Вильям Гар и «любимый» племянник Хёрвиг.
Только дед рано ушёл из жизни. Он оказался необычайно, не по пфайферовски, доверчив и человеколюбив. Вот и доигрался в демократию.
Восставшие шахтёры привязали пытавшегося воздействовать на них словесно деда к лазерному буру. Хоронить не пришлось ничего.
Деда звали Олаф. Олаф, барон Пфайфер.
— Это невыносимо, — сказал регент, имея ввиду акцент барона.
И тут же на пульте коммуникатора зажглось: «Сообщение дежурного навигатора».
— Ну, наконец-то! — выдохнул Пфайфер.
Но навигатор доложил всего лишь о прибытии Энрека Лоо, побочного сына эрцога Локьё.
Зал для совещаний «Крематора» на первый взгляд казался выполненным в классическом стиле: сияющие белизной стены, чистые линии мебели и средств связи. Но опытный глаз сразу отмечал лёгкую дисгармонию в отделке, слишком дорогие для рабочего помещения украшения и трофеи.
Везде был налёт едва заметного зажравшегося плебейства. Энергичного такого плебейства, с которым ни дорогие дизайнеры, ни специалисты по этикету ничего не могли поделать.
Да и само название корабля кое-что говорило о желании регента обратить на себя внимание. Претенциозное «Крематор» не было данью традициям, а только так, по мнению Энрихе, могли попадать во флот столь громкие имена.
Регент дома Аметиста был полукровкой, «признанным сыном». Его регентство стало случайной, дурной шуткой судьбы.
Попал он в расклад колоды именно как человек малоизвестный, удалённый от интриг, тот, за кем не стояли серьёзные силы и связи.
После недавней смерти главы дома, Эризиамо Риаэтэри Анемоосто (или попросту — старого Эрзо), из политических и прочих соображений наследником сначала избрали молодого и особо никого ранее не интересовавшего племянника — Агжелина Энека.
Судьба ему была уготована страшная. Энека ждала мясорубка родовых междоусобиц, потому как смерть второго за один год главы позволила бы дому Аметиста взять двадцатилетнюю паузу, дабы сильные догрызлись, наконец, и сошлись на одном имени наследника.
Решение о «введении в игру» Агжелина Энека приняли вынужденно, после истребления практически всей линии Рейка Эбэла, одного из действительно достойных наследников Дома.
По тем же причинам регентом при не достигшем сорокадвухлетия молодом эрцоге назначили почти никому не известного побочного сына Эрзо. Веселого, темпераментного южанина, далёкого от столичных сплетен и дрязг.
Новоявленному лорду Тауэнгиберу предстояло стать халифом на час, но судьба извернулась, как гадюка, и укусила сама себя за хвост.
Юный эрцог неожиданно избежал всех расставленных ловушек, дотянув до конца страшного траурного года. Его смерть потеряла смысл, и парня отправили завершать образование на Домус, в одно из родовых гнёзд Истока.
А регент оказался на самой вершине айсберга, управляющего союзом домов Содружества. И падать он теперь просто не мог себе позволить — с такой высоты падать смертельно больно.
Даже внешне регент производил странное впечатление: чёрная кожа, правильные черты лица, кудрявые золотистые волосы (правда на данный момент череп был гладко выбрит), и золотые глаза. Весьма экзотическая, даже для экзотики, внешность. Плюс золото под кожей и темперамент. Немудрено, что регента очень любили женщины.
Энрихе вошёл и вместо приветствия получил раздражённый визг.
— Сколько можно ждать тебя, Рико! — взвыл Пфайфер. — Ты прилетел четыре часа назад! Что могло задержать тебя так долго? Разве на «Леденящем» уже открыли бордель? Ты заставил НАС ждать тебя! Локьё нашёл, кого посылать!
Энрихе, однако, уже знал, как успокоить барона.
Приподняв в мнимом удивлении бровь, он с холодным интересом уставился на левый обшлаг рукава Пфайфера, где его острые глаза заметили микроскопическую пылинку.
Иннеркрайт подождал, пока барон проследит за его взглядом, заткнётся и побагровеет. И символически поклонился регенту, продолжая удерживать взгляд на рукаве Пфайфера.
— Во-первых, Рико я для папы с мамой, или ты настаиваешь на генетическом анализе родства, Реййем? Тем не менее, попрошу пока называть меня Энреком или, если угодно, Энреком Лоо.
Пфайфер, и без того страдающий полнокровием, стал теперь совершенно похож на помидор.
Энрихе не просто дерзил. Он делал это с утончённым высоко рафинированным садизмом. Чисто формально иннеркрайт был предельно вежлив, а интонации и намёки каждый волен понимать в силу своей уязвимости.
Черный регент сохранил непроницаемое выражение лица, но глаза его нехорошо заблестели.
Имя «Энрек» давно уже стало нарицательным в Содружестве, и употреблялось не иначе, как в сочетании «из тех самых Энреков».
Локье потешил своё оригинальное чувство юмора, пожелав закрепить в документах именно такой вариант имени сына.
На родной планете отпрыск носил имя Энрихе, но это вызывало определённые трудности в произношении.
Зато кое-кого из предков Энрихе по линии приёмного отца знали именно как Энрека Первого и Энрека Второго. Сумасшедших Энреков Лоо. И предпочли бы не знать совсем.