Страница 19 из 58
В обеденное время обнаружилась еще одна привилегия переписчиков: им дали перерыв на полчаса и — подумать! — принесли луковые лепешки и яйца. Дороти настолько отвыкла от еды среди дня, что не сразу и поняла, как поступить со снедью. Остальные, напротив, накинулись на кушанье — привыкли, значит, к роскоши. Одна лишь Карен осталась верна своей апатии: брезгливо отодвинула лепешку, срезала верхушку яйца и медленно выела середку. Вот и Дороти взялась за еду, как вдруг заметила на себе пристальный мужской взгляд.
— Как тебя зовут? — спросил миловидный паренек.
— А тебя?
— Меня — Нави, но это неважно, я-то на месте. Тебя зовут как?
— Дороти Слай.
— Дороти! — повторил парень. — Первая буква — четыре, последняя — двадцать семь. Два по пятнадцать, и восемнадцать, и двадцать, и восемь, полная сумма — сто семь, значит, восемь… Ты не там сидишь!
Она не поняла. Парень схватился с места и принялся шагами мерить комнату. Отшагал пять вдоль прохода и очутился у стола Дороти.
— Видишь — пять! А должно быть — восемь! Это по долготе, теперь берем широту.
Также размерив комнату шагами поперек и повторив для верности, он установил:
— По широте хорошо, сойдет. По долготе — нужен не этот стол, а тот, возле меня. Вставай, пересаживайся!
Дороти попросила оставить ее в покое, но парень не отцепился, а начал твердить, как заведенный:
— Ты не можешь тут сидеть! Числа говорят — твое место там, а не здесь. Не будет гармонии, пока не пересядешь!
Слово «гармония» встревожило Дороти, лишиться гармонии она боялась. В поисках поддержки оглядела остальных. И мастер, и пациенты наблюдали без желания вмешиваться; на нескольких лицах появились усмешки.
— Мастер Густав, — попросила Дороти, — скажите этому парню, чтобы он успокоился. Я не хочу пересаживаться!
— Ничем не могу помочь, — оскалился мастер. — Это Нави, он и мертвого достанет. Пока не сядешь, где он хочет, работы не будет.
Дороти осмотрела предложенный стол и нашла, что он ничем не хуже, даже вроде бы чище. Правда, она не хотела уступать безумцу — свихнутых здесь полно, не хватало еще под каждого подстраиваться. Придется тогда голодать, как Карен, махать руками, как тот мужик из трапезной, и пускать слюни под шарманку, как Пэмми. Но с другой стороны, «нет» — плохое слово, оно закрывает путь терапии, за «нет» могут дать процедуру…
— Ладно, так уж и быть.
Дороти пересела на новое место и оказалась по левую руку от Нави. Перерыв кончился, пациенты взялись за работу. Не прошло и полстраницы, как стало ясно, в чем подвох.
— Скажи число! — прошептал Нави, клонясь к Дороти.
Она не поняла.
— Ну ты же знаешь числа! Скажи мне. Хочу знать.
— Двадцать, — буркнула Дороти, чтобы он отвязался.
— Двадцать? — он будто не расслышал.
— Ну, двадцать.
— Нет, двадцать — неправильное число, пустое какое-то. Дай мне другое.
— Отвяжись! Ты нарушаешь гармонию! Я не стану лучше себя вчерашней!
Дороти с надеждой глянула на мастера Густава. Тот, однако, был целиком поглощен своей работой.
— Скажи число и пиши дальше, — предложил Нави. — Пожалуйста!
Его юношеское личико было трогательно наивным. Будто он не понимал, как сильно мешает ей работать!
Тут Дороти заметила удивительную штуку: во время их диалога Нави продолжал писать. Он почти не смотрел ни в исходник, ни на перо, однако оно резво скользило по бумаге, в нужные моменты окунаясь в чернильницу. То есть, негодяй мешал Дороти выполнять ее норму — а сам не страдал!
— Шестнадцать Праматерей, — сказала Дороти. — Тринадцать Великих Домов. Тысяча семьсот семьдесят пятый год. Хватит тебе чисел?
Нави хмыкнул и дал ей покой. Но не прошло и получаса, как он зашептал снова:
— Скажи еще.
— Уже сказала, довольно с тебя.
— Сказала неважные числа. Их все знают. Назови что-то свое!
— Отцепись!
— Ну пожалуйста… Ну что тебе стоит?..
Его тон стал капризным и обезоруживающим, как у ребенка. Лишь теперь Дороти внимательно пригляделась к этому Нави — и увидела, как он молод. Значительно младше всех остальных писарей — лет семнадцать-восемнадцать, не больше. Кожа гладенькая, без щетины, без пятен. Темные волосы крутятся вихрями, глазенки блестят в нетерпении — будто у мальчишки, что ждет первого танца или поцелуя. Какой же юный, — подумала Дороти и впервые здесь, в лечебнице, ощутила жалость к кому-то, кроме себя самой.
— Какое тебе число? Мне тридцать семь лет, если уж так хочешь знать.
— Спасибо, — улыбка Нави была трогательно открытой. — А можешь еще?
— Семьдесят восемь.
Дороти не помнила, что значит это число. Оно просто хранилось мозгу в где-то рядом с тридцатью семью, но что означало — поди пойми. Однако Нави и не требовал пояснений: услышав число, он улыбнулся и надолго умолк. Дороти выкинула его из головы с его дурацкими вопросами, сконцентрировалась на «Розе и смерти» и только-только начала писать, как тут…
— Скажи еще число. Ну, пожалуйста! Будь так добра!..
При этом он шуршал и шуршал пером — без запинки, без помарки. Вот негодяй!
— Зачем тебе эти числа? Успокойся, обрети гармонию, пиши молча!
— Я не могу. Прости меня, никак не могу. Число нужно. Ты же знаешь. Скажи мне число, ну пожалуйста!
Она испортила лист, начала новый, спустя абзац испортила опять. Взяла третий — но перепутала, начала не с первой строки, а с того слова, где сбилась в прошлый раз. Нави брякнул под руку:
— Ну, почему ты молчишь? Скажи хоть одно число, ну что тебе, жалко?
Нежданно для нее самой, в глазах Дороти выступили слезы.
— За что же ты меня терзаешь! Дай уже покоя, душегуб!..
Нави смутился, спрятал лицо:
— Извини меня.
Но недолго выдержал без чисел. Не прошло и получаса, как он тихонечко пискнул:
— Пожалуйста…
Перо дернулось, ляпнуло кляксу. Она скомкала испорченный лист.
— Будь ты проклят! Восемнадцать!
Нави улыбнулся:
— Благодарю тебя. Ты такая хорошая!
Но ее день уже был испорчен. Шесть погубленных страниц, обязательная ночная процедура… и восемнадцать. Это число отозвалось в душе резкой, гложущей тревогой. Наверное, такое число Дороти видела где-то в своих кошмарах.
Будь ты проклят, Нави!
Вечером сего злосчастного дня мастер Густав обошел подопечных с проверкою. Дороти предъявила неполных пять страниц. Она боялась, что кроме ночи на коленях ее ждет еще и изгнание из писчего зала.