Люди и боги

Разведчики докладывали, что в самом замке Эрроубэк держит восемьсот человек гарнизона, и не менее полутора тысяч — на западном берегу. Это означает, что Эрвин со своими четырьмя сотнями не сможет ни захватить замок, ни форсировать реку, ни установить осаду. Остается одна возможность: полноценный штурм всеми силами, с применением башен, катапульт, таранов. А это — потеря не менее тысячи бойцов и двух-трех недель времени. Что хуже всего, с запада к реке подходит войско приарха Альмера. Через два дня оно достигнет замка, и тогда штурм усложнится многократно.

Меж тем, плотина графа Эрроубэка — единственный путь на запад. Рельсовый мост все еще разрушен. Другой мост — на юге, во владениях графини Дэйнайт. В отличии от Эрроубэка, графиня — верный вассал приарха, и сожжет мост по первому его приказу. А форсировать такую реку, как Бэк, в виду превосходящих сил противника — верное самоубийство. Значит, замок графа должен быть взят. Сегодня.

Как вам новая война, милорд?.. Год назад, готовясь к почти безнадежному бою, Эрвин чувствовал страх и азарт, тревогу и жажду славы. То была игра с безумно высокими ставками: блестящая победа или гибель. Та игра стоила свеч. Теперь — все иначе. Удушливая тоска поглощает остальные чувства. Нет ни азарта, ни жажды славы, ни тревоги, ни гордости. Все едино, любой исход не лучше другого. Слава — зачем она теперь? Победа — что изменит? Поражение, смерть — ну и ладно, все равно жизнь — тоска. Эрвин вел войско лишь ради долга, не испытывая никаких эмоций. Хладнокровие — черта великих полководцев… А еще — мертвецов.

И вот что странно. Тогда, сжигаемый тревогой, он все же шел на риск, бросался в омут головой, навстречу самому сильному страху. Чет или нечет, победа или смерть! Сейчас же Эрвин не боялся ничего, но почему-то и рисковать не хотелось. Слава больше не прельщала, опасная игра не заставляла сердце биться. С каждою милей он усиливал меры осторожности. Удвоить полевую разведку, докладывать каждые полчаса, замок держать под наблюдением. Перестроиться, усилить фланги, прикрыть тыл. Гостей — вглубь колонны, под надежную защиту.

Четыре сотни северян приближались к противнику под покровом тьмы. Тихим шагом, не зажигая огней, оглядываясь во все стороны, настораживаясь от каждого звука. Так, должно быть, крадется к добыче ночной хищник.

Будь Иона жива, она оценила бы сравнение…

В конце концов, усталость взяла свое. Истощенный болью и убаюканный мерным шагом Дождя, Эрвин задремал в седле. Укутался в плащ, уронил голову на грудь. Умный жеребец шел спокойно, давая отдых хозяину…

И вдруг женский голос прорвался сквозь дремоту:

— Милый, почему ты здесь?

Эрвин открыл глаза… а может, увидел во сне, будто открыл. Рядом не было ни Джемиса, ни ганты. Да и войско куда-то пропало. Он один ехал по реке, блестящей от лунного света, а слева плыл в воздухе призрачный силуэт девушки.

— Давно тебя не видел, — шепнул Эрвин.

— Какая наглость! Сам же сбежал от меня! Ты заявил, что идешь бить Кукловода. Я, как подобает порядочной альтессе, поспешила вперед тебя в Лейксити — выбрать нам хороший корабль до Уэймара, собрать припасы в дорогу, позаботиться обо всем. Но тебя нет и нет! Принялась искать — еле нашла. В Альмере! Что ты, собственно, здесь делаешь? Прячешься от меня⁈

— Если бы ты была такою умницей, какой прикидываешься, то сама поняла бы: у Кукловода есть могущественный союзник. Его нужно вывести из игры.

— Ты о Галларде Альмера? Том самом, которого вызывают в столицу на церковный суд?

— Он не поедет туда. Если Галлард связан с Кукловодом настолько сильно, как я думаю, то суд святой Церкви для него равносилен костру. Пока он не собрал все свои силы и не объединился с Шейландом, нужно его опрокинуть.

— Возможно, но почему ты? Если я ничего не путаю, у тебя сестра в Уэймаре. И она, кажется, в беде.

Эрвин опустил глаза. Сумел ответить лишь после глубокого вздоха:

— Сестра мертва.

— Ты думаешь?

Он непонимающе воззрился на альтессу.

— Что — думаю?

— Что Иона — мертва.

— Не понимаю твоего вопроса.

— Как странно, учитывая его простоту… Почему ты веришь в смерть Ионы?

— Ты шутишь? Почему слепец верит, что лишился зрения? Почему больной верит, что у него болит все тело⁈

— Твоя боль — следствие, а не причина. Ты горюешь потому, что веришь. А веришь — почему?

— Ты неправа. Я обезумел от горя при первом же письме, еще в Палате. Сразу почувствовал, что…

— Обезумел — да. От горя ли? — Она качнула бледной головой. — Нет, любимый. Вспомни получше: в Палате тебе стало тревожно и страшно. Я шла по пятам, когда ты бежал оттуда. Только я, никаких иных спутниц не было. А горе явилось позже. Вы с отцом уже сидели над стратемной доской, когда принесли второе письмо. От того спасшегося кайра, который видел…

— Так о чем твой вопрос? Кайр видел, как Иона убила себя!

— И почему же ты в это поверил?

Эрвин махнул рукой, чтобы прогнать ее. Альтесса, напротив, подплыла ближе.

— Ты получил письмо незнакомым почерком, посланное неизвестно кем. Там упоминался пароль, но не ваш семейный, а общевойсковой, который вполне можно добыть. Не подделка ли это?

— Зачем Виттору лгать, что Иона мертва? Живая она гораздо ценнее.

— Виттору?.. А разве никто, кроме него, не мог послать подложное письмо?

— У голубя было кольцо Уэймара на лапке.

— О, весомый довод, конечно.

Эрвин посмотрел ей в глаза, что было нелегко: лицо альтессы маревом дрожало в воздухе.

— К чему ты клонишь?

— К тому, что ты рано опечалился. Письмо наверняка поддельно. А если нет, то кайр видел лишь одно: Иона вонзила в себя нож. Но умерла ли она от этого? Точнее: может ли заложница Кукловода, хозяина Предметов, умереть от такой малости, как ножевая рана?

— Я чувствую ее боль.

Альтесса растаяла в воздухе и возникла у самого его лица.

— Боль — еще не смерть, мой милый. Почему же ты так легко уверовал в гибель обожаемой сестры?

— Потому, что это правда.

Тревога бросила взгляд назад:

— Помнишь, мать Корделия… кстати, она хорошо держится в седле, кто мог ждать от святоши… Корделия сказала: Праматерь Ульяна плачет, когда хоронят живого человека.

— Сестра мертва.

Альтесса шепнула со змеиной вкрадчивостью: