Страница 15 из 20
Глава 4
Летом пятьдесят восьмого моя «мигрень» неожиданно напомнила о себе. С головными болями я к тому времени свыкся. Так бывает. Если что-то происходит регулярно, к этому привыкаешь, и боль — не исключение. Просыпаешься с утра, морщишься от рези во лбу, чуть повыше надбровных дуг, идешь справлять нужду, умываешься, чувствуя, как резь постепенно сменяется тупой ломотой, красные точки в глазах, пульсация, одеваешься, ешь, подташнивает, не так чтобы очень, обратно не лезет — и хорошо, натягиваешь ботинки сидя, голову лучше не опускать ниже плеч, накроет, выходишь из дома, снова морщишься от скрежета петель, резонирующего в черепе, улица, еще один день начался так же, как сотня предыдущих.
Вот и тот памятный день с утра ничем особым себя не выдал.
Заказов не было, достойных внимания адресов тоже не наклевывалось, Валет опять свалил по делам, и я, пользуясь избытком свободного времени, подрядился на участие в «командировке» — так дружки Фары называли рейд по окраинам Чистого района с посещением тамошних злачных мест в целях спасения несчастных лацев от наркотического голодания. Дурь была не ахти — дерьмовенькая конопля с самосадным табаком, солома соломой. Стоящую шмаль этим дегенератам Потерянные не доверяли. Тем не менее расходился товар весьма бойко, и торгаши-лацы охотно брали его на реализацию. Основная трудность заключалась в доставке. Лацы на Поле соваться не желали, а хозяева Чистого района ревностно охраняли свою вотчину от посягательств со стороны обитающих за Межой недочеловеков. Если по окончании знакомства с блюстителями порядка незадачливый визитер пару недель мочился кровью — это можно было считать устным предупреждением. Посему в командировки ходили ночью, что несколько снижало риск незапланированных встреч, а мое участие в качестве дозорного снижало его еще больше. За это я получал долю — командировочные — двадцать косяков. Остальные довольствовались пятнадцатью. При этом каждый из пяти курьеров тащил за плечами обшитую дерюгой и опечатанную сургучом коробку с двумя тысячами доз.
Командировка в тот раз удалась. Мы успешно разминулись с патрулями и, оставив груз в трех разных точках, вернулись обратно. Данное событие решено было отметить. Ошивались дружки Фары обычно в кое-как обустроенном коллекторе, неподалеку от молокозавода. Туда мы и направились, предварительно сменяв пять косяков на литровую бутыль самогона и две рыбины, засушенных до состояния окаменелости.
— Ну, будем, — произнес тост Липкий и поднял кружку.
Этот весьма несимпатичный субъект являлся негласным лидером шоблы. Ему было уже пятнадцать, и на правах старшего он вел дела с Потерянными, чем очень гордился. Откровенный неудачник. Его одногодки уже ходили в боевиках, а этот ошивался с малолетками и ничего менять в своем убогом существовании не планировал. Видимо, боязнь оказаться среди сверстников последним была сильнее самолюбия, если оно вообще ему знакомо. По виду Липкий напоминал червя — долговязый, с узкими плечами и слоем жирка на дряблом мясе, он даже двигался волнообразно, а неизменно сальная кожа и жидкие, налипшие на одутловатую физиономию лохмы гармонично дополняли образ. Маленькие прищуренные глазки находились в постоянном движении, лихорадочно рыская по сторонам, словно их обладателю грозила смертельная опасность. Разговаривал Липкий тихо и отрывисто, из-за чего был частенько игнорируем, но не обижался, предпочитая, в таком случае, сделать вид, будто и вовсе молчал.
Жестяные кружки глухо стукнулись, порадовав тостующего тем фактом, что его на сей раз услышали, и горячие ручейки самогона потекли вниз по организмам.
— Надо бы у Петли надбавки попросить, — ни к кому конкретно не обращаясь, сказал Баба — единственный толковый парень, не считая Фары, в этой гоп-компании. Двенадцати лет от роду, невысокий, но крепкий, с цепкими серыми глазами и бритым под ноль, покрытым шрамами черепом. Совершенно не вяжущуюся с суровой наружностью кличку получил за любовь к балисонгам — ножам-бабочкам, коих имел две штуки и крайне редко выпускал из рук, крутя на все лады.
— Задарма башкой рискуем, — продолжил он, отвернув рыбине голову, и шумно втянул ноздрями ее аромат.
— Точно, — кивнул Фара, присоединившись к глумлению над рыбьей мумией. — План дешевеет, а доля как была, так и осталась.
— Серебром надо брать, — резюмировал Баба. — Задолбался я уже. Мало того, что крохи перепадают, так их еще и сбагрить хер найдешь кому. Один был покупатель путный — дед с четвертой линии, шахтер, — и тот подох на прошлой неделе. Это Дрыну хорошо, — кивнул Баба на высокого жилистого парня, идиотски хихикающего чуть поодаль, — он сам все скуривает. А мне деньги нужны.
— Зачем? — поинтересовался Липкий, разливая по второй.
— Ты сам-то понял, чего спросил? — Нож в руках у Бабы завертелся с повышенной скоростью, выдавая раздражение.
— Свалить, что ли, думаешь? — усмехнулся Фара.
— А может, и так.
— Куда?
— На север пойду. Вот скоплю на ствол, снарягу, и ходу отсюда.
— В Триэн?
— В Триэн, — повторил Дрын, тыча пальцем в Бабу, и зашелся истерическим хохотом.
— Хуй ли ржешь⁈ Ты там был⁈ Вот и заглохни!
Снова разыгралась «мигрень». Обычно алкоголь заглушал ее, но не в тот раз.
— Успокойся, — посоветовал я и взял кружку. — Предлагаю выпить за мечту. У всех есть мечта?
— Сейчас бы мяса навернуть.
— Заткнись, Дрын. Пожрать — это не мечта, это галимая физиология. А мечта… Она должна быть почти недостижимой.
— За такое я пить не буду. — Баба убрал протянутую руку и, не чокаясь, опрокинул самогон в горло, после чего налил еще. — Хватит уже недостижимого. Заколыхало все. Корячишься, как проклятый, а в результате — хер!
Балисонг в его левой ладони замелькал так быстро, что лезвие и половинки рукояти слились в одну фигуру, похожую на бабочку, а щелканье металла о металл приобрело темп пулеметной очереди. Свет керосиновой лампы отражался от ножа и пульсировал в такт звуку.
Голова разболелась еще сильнее. Скупо освещенный коллектор погрузился во тьму. Единственное, что различали глаза, — это бабочка и ее стальные, объятые огнем крылья, бьющиеся в безумном ритме.
Помню обрывки фраз, смех, далеко, будто сквозь паклю. А потом что-то коснулось моего плеча.
— Блядь!!! Какого⁈
— Едрить вас! Да что же это⁈
— О-ху-еть…