Страница 3 из 11
АЦ: «Шестидесятипятилетний, вынеся удар после маминой смерти и последних напряженных лет непосильных трудов по обоим Музеям (Румянцевскому и новому, им создаваемому) и в Университете, на Высших женских курсах, где читал лекции по истории изящных искусств; после нескольких обострений сердечной болезни, вынесший травлю министра просвещения А. Н. Шварца, папа держался только крепостью духа, непостижимым упорством радостного служения делу, высоким счастьем близившегося исполнения непомерного своего замысла и труда, светлой верой в великое назначение Музея, в просвещение грядущих поколений России».
Открытие Музея изящных искусств
Иван Владимирович Цветаева умер 30 августа 1913 года. В отличие от своей второй жены, которая, находясь при смерти, не пожелала видеть падчерицу Валерию, не нашла для нее последних слов, он простился со всеми своими детьми. Он при жизни застал даже старших внуков: Андрея (сына Анастасии) и Ариадну (дочь Марины), которые родились в 1912 году.
Иван Владимирович Цветаев, 1912 г.
Мария Александровна Цветаева (урожденная Мейн), 1903 г.
АЦ: «Вечерами отец сидел в кабинете, погруженный в работу. Заграничную его переписку по делам начинавшегося Музея вела мать. Горели две стеариновые свечи под зелеными абажурами; полуседая уже голова папы склонялась над бумагами, блестели очки; знакомая рука (руки у меня мамины, у Муси были папины) быстро выводила, каждую отдельно, чернильные буковки своеобразного, типа славянской вязи, почерка. Деятельность по устройству Музея усиленно развивалась и на горах Урала, в Лондоне и в Афинах, в Берлине, Париже и Риме, во Флоренции и в Равенне».
МЦ: «Их <родительские> жизни шли рядом, не сливаясь. Но они очень любили друг друга» (Из переписки, 1914 год).
Мария Александровна Цветаева (1868–1906). Родилась в Москве, детство и юность провела в доме отца в Неопалимовском переулке. Отец Марии – Александр Данилович Мейн – прибалтийский немец, издатель «Московских губернских ведомостей», сотрудник канцелярии московского генерал-губернатора.
АЦ: «Марина и я – наполовину русские по отцу. По матери на четверть польки, на одну восьмую – германки, на одну восьмую – сербки».
Мария Александровна очень рано потеряла мать. Воспитанием девочки занималась гувернантка Сусанна Давыдовна, впоследствии ставшая ей мачехой. Образование было домашним, достаточно строгим. С другими детьми, за исключением взятой в дом девочки-компаньонки, она не общалась. Она изучала иностранные языки, литературу, любила книги. С юных лет вела дневник. Серьезно занималась живописью, ее преподавателем был художник Михаил Клодт, племянник знаменитого скульптора. В то же время она была влюблена в музыку. Ее способности хвалил пианист и дирижер Николай Рубинштейн, основатель Московской консерватории, настаивавший на том, чтобы талантливая ученица занялась исполнительской деятельностью. Но отец Марии Александровны посчитал артистические занятия недопустимыми для благовоспитанной барышни. По той же причине она не смогла реализовать себя как живописец.
Замуж Мария Александровна вышла в 23 года, хотя любила другого. Но тот был женат, и отношения с ним, по мнению ее отца, были недопустимы.
МЦ: «Когда мой дед, А. Д. Мейн, поставил ее <мать> между любимым и собой, она выбрала отца, а не любимого… ‹…› Моя мать выбрала самый тяжелый жребий – вдвое старшего вдовца с двумя детьми, влюбленного в покойницу, – на детей и на чужую беду вышла замуж, – любя и продолжая любить – того, с которым потом никогда не искала встречи и которому, впервые и нечаянно встретившись с ним на лекции мужа, на вопрос о жизни, счастье и т. д., ответила: «Моей дочери год, она очень крупная и умная, я совершенно счастлива» (Боже, как в эту минуту она должна была меня, умную и крупную, ненавидеть за то, что я не его дочь!)» (Мой Пушкин, 1937).
По мнению некоторых биографов Марины Цветаевой, в частности Виктории Швейцер, именно то, что Мария Александровна потеряла свою мать в очень раннем возрасте, впоследствии повлияло на ее решение выйти замуж за вдовца. О ее желании помочь маленькому Андрею, оставшемуся, как и она сама, без матери практически с рождения, упоминали в своих воспоминаниях и Анастасия, и Валерия. Но независимо от причин, повлиявших на этот выбор, Мария Мейн старалась поддержать своего супруга – помочь ему пережить потерю, продолжить работу по созданию музея.
АЦ: «В нашей матери, Марии Александровне Цветаевой, урожденной Мейн, отец нашел себе верного помощника по труду – созданию Музея. Свободно владея четырьмя иностранными языками, она не раз ездила с отцом в художественные центры Европы, вела всю его переписку».
На протяжении всей своей сознательной жизни Мария Александровна писала дневники, однако она уничтожила отдельные страницы – те, где есть упоминания о ее взаимоотношениях с кем-либо, кроме супруга. Она пожелала оставить в тайне все, что касалось ее личных переживаний, однако сохранила записи, посвященные дочерям, Марине и Анастасии. Позже девять тетрадей с этими записями хранилось у подросших сестер Цветаевых, до наших дней дошла только одна, в которой записи датируются зимой 1887–1988 годов. Остальные дневники Марии Александровны были утрачены, однако в мемуарах Анастасии Цветаевой есть из них цитаты, воспроизведенные, возможно, по памяти.
В 1896 году Мария Александровна записала: «Моя четырехлетняя Маруся ходит вокруг меня и все складывает слова – в рифмы. Может быть, будет поэт?»
АЦ: «Маме в годы моих ранних воспоминаний исполнилось тридцать лет. В отце ее была сербская и немецкая кровь, мать ее была полька. Высокая, темноволосая (в раннем детстве нашем мама носила прическу, затем сняла косу, и над высоким лбом ее я помню волнистые волосы). ‹…› Черты ее удлиненного лица не были так женственны и гармоничны, как у первой жены отца, – та была красавица, – но высокий лоб, блеск карих, умных глаз, нос с горбинкой (длиннее, чем требовал канон красоты), рот – в уголках его затаилась тонкая горечь, гордая посадка головы – во всем этом была суровая юношественность».
Мария Александровна вышла замуж за Ивана Владимировича в 1891 году. В 1892 году на свет появилась Марина, в 1894 – Анастасия. Дочки воспитывались вместе с единокровным братом Андреем. Мать читала им книги, обучала музыке, языкам, но при этом не разрешала общаться с другими детьми, избегала походов в гости, сама не принимала гостей. Эксцентричная, местами слишком строгая и требовательная, она была очень эмоциональна. Она пыталась привить своим детям не только любовь к музыке и литературе, но и сострадание, представления о чести, добре, зле, справедливости – так, как она сама их видела.
АЦ: «Нашими любимыми игрушками были два рыночных, по 25 копеек, купленных няней кота: большие, из грубо раскрашенного ситца, в сидячей позе, набитые соломой. К ним у Муси и у меня была страсть, как к нашим деревянным коням, отданным мамой в приют. ‹…›…помню настоящее горе: придя домой, мы узнали, что в наше отсутствие мать отдала в фургон для бедных детей – наших обожаемых лошадей: вороную – Андрюшину, гнедую – Мусину и без названия цвета, белесую, некогда со светло-желтыми волосами, ростом мне выше пояса – мою Палладу. Никакие увещания не помогли. Никакие «бедные дети», «у них совсем нет игрушек, а ваши лошади уже старые, их уже с чердака сняли…». Мать была потрясена нашим горем. Пробы нас устыдить, укоры в жадности – не помогли: мы ревели в три ручья. Мы бегали на чердак – дышали пылью опустевших конюшен, прощались навеки – заочно. Как должны были полюбить наших коней те, чужие, бедные приютские дети, чтобы перекрыть наше горе!»