Страница 50 из 59
Львова откинула сетку и просочилась внутрь.
— Общаясь с вами, ваше благородие, я окончательно потеряла стыд и без спросу врываюсь в опочивальню симпатичных молодых офицеров.
— Не смею роптать на судьбу…
— Зря! Я здесь не из бесстыдных побуждений, а по велению батюшки. Пока вы не в строю, задумал с вами пообщаться накоротке.
— Ну… зовите.
— Какой вы прыткий! — она присела на корточки у походной койки и положила ладонь ему на лоб, таким жестом проверяют температуру. — Жара нет, стало быть, способны рассуждать трезво и понимать, что Великий Князь не снизойдёт до графа. Он на дирижабле. Ожидаю, что снизится через час. Сумеете подняться на борт?
— С Божьей… А лучше — с вашей помощью.
Она, наконец, улыбнулась. В форменной рубашке, расстёгнутой на горле и обнажавшей ключицы да с распущенными волосами, княжна смотрелась совершенно не по-военному.
— Отставить, штабс-ротмистр. Не хватало мне разговоров! Зову санитаров, — склонившись, добавила вполголоса: — Я тоже рада тебя видеть. Несъеденного.
Упорхнула. Граф снова остался один.
Справившись с волнением, всколыхнувшим душу её кратким визитом, он вернулся к прерванному занятию. А ведь дядюшка был прав — это незаурядное боевое плетение. Надо лишь проверить «дальнобойность» и отточить скорость выброса нитей. Если взорвать мозги тартарскому монстру хотя бы в десятке шагов перед собой, это куда экономнее, чем прожигать его фаерболом или резать воздушным мечом. На мухах тренироваться сложно, а вот на стакане воды…
Размышления прервал дюжий чернокожий в салатовой форме медика-ординара.
— Встать сможета, синьор офицера?
Не слушая ни согласия, ни возражений, он просунул лапищу под спину графа, заставив принять сидячее положение, а потом вздёрнул вверх, поставив на ноги. Придержал, чтоб пациент не повалился.
— Идёмта, синьор офицера.
Вне палатки навалилась жара. К телу возвращалась чувствительность. Первым делом она напомнила о необходимости облегчиться, о чём поведал негру.
Снаружи ярчайшее солнце било в глаза. Прямо по курсу возник ствол пальмы.
— Здеса дуйте, синьор офицера. Синьорита отвернулася.
Краснея, наверно, до самых ягодиц, Виктор Сергеевич всё же справил нужду. Затем, едва передвигая ноги, направил шаги к связистке, всей душой надеясь, что не слышала журчания. Конечно, благородные барышни порой волонтёрствуют сёстрами милосердия и подносят утку больным. Но скорее бы дотерпел до её ухода, чем позволил Львовой поднести сосуд к его чреслам.
— Сколько я пролежал без сознания?
— Самое малое — сутки. У вас воистину героический сон, штабс-ротмистр.
Она не сказала: «ты спишь и видишь меня во сне», как в томике стихов, оставленном в Ново-Йорке из-за экономии веса на дирижаблях, но была вполне приветлива, даже чуть подначивала.
— Утомился малость. А вы вполне свежи. Не то, что в Деревянске.
— Главные переговоры отец провёл. Текучкой занимаются связисты гвардии. Я воюю с Тартаром со всеми удобствами, ничуть не уставая. О, вот он и приближается! — она указала на точку в небе, быстро увеличивающуюся в размерах. — Кораблей много, но чувствую — он. Хватит сил подняться по верёвочной лестнице?
— На одну ступеньку — всенепременно, — заверил Виктор Сергеевич, всё ещё цепляясь за санитара как за живой костыль. — Не могу же при даме признаваться в слабости.
— Ясно… Тогда поднимусь первой и распоряжусь спустить лебёдку.
Это был очень большой аппарат. Опустившись на высоту трёх-четырёх десятков саженей, он закрыл баллоном всё небо, отбрасывая приятную тень.
В салоне Тышкевич увидел мужчин и нескольких женщин. Часть знал по газетным фото, удивившись присутствию княгини Львовой. Конечно, Великий Князь наверняка взял в боевой поход десяток наиболее сильных своих сыновей, как глава Великого Дома он обладал правом взойти на ложе других женщин, исключительно из числа Одарённых, ради зачатия отпрысков, что не считалось изменой княгине. Но наряду с дочерью везти на войну и жену…
Не пытаясь понять причины поступков Светлейшего, граф повиновался приглашению и на ватных ногах прошествовал в нос гондолы, где поднялся на второй этаж — в салон Великого Князя.
— Ваша светлость…
Анастасия сделала предупреждающий жест: тихо!
Надо было ждать, пока тот сам обратиться к новоприбывшему.
Львов сидел в широком кожаном кресле, уставившись в пространство невидящим взглядом. Медитировал или просто плыл по волнам тонкого мира.
Виктор Сергеевич посмел подсмотреть и едва сдержался, чтоб не охнуть. Вокруг Его Светлости змеями перекручивались серые нити чрезвычайно странного плетения, граф даже не разобрал, к чему относящегося.
Пока Великий Князь оставался в отрешении, раздались шаги на лесенке. В салон вошла… или, точнее, вплыла княгиня Екатерина. Она не просто ступала — несла себя.
Обоим супругам много лет, вспоминал Тышкевич. Великому Князю — что-то около семидесяти, жена у него первая и единственная, вряд ли сильно моложе. Дочь родила в весьма не юном возрасте. А выглядят на сорок. Ну — сорок пять. Хорошо, когда магию можно тратить на себя в количествах, соизмеримым с ракетным запуском. Россия — щедрая страна. Правда, для избранных.
— Анастасия! Это и есть тот штабс-ротмистр из новых?
Голос княгини был очень низкий, обволакивающий. Граф осмелился бросить взгляд на тонкий мир рядом с Екатериной и едва не отшатнулся. Там полыхал пожар! Мастер огня, она, видимо, совершенно недавно пользовалась своей силой на полную, и возмущения в эфире не улеглись.
— Да, мама.
— Истощён. Как наши. Не пускай его к Сосудам. Пусть придёт в себя.
— Я нужен на передовой, ваша светлость.
— Чтоб просто погибнуть, словно казак-ординар? Полноте, офицер. Восстановитесь.
Слова высокорождённой неприятно резанули слух. О казаках, жертвующих жизнью, та обронила с небрежностью, словно речь шла о расходном материале, а не православных воинах. У американцев даже слово специальное есть — картридж, легкосменяемый материал. Или винтовочный патрон. Выстрелил, дёрнул затвор, дослал новый в ствол, кто будет сокрушаться об использованном?
Я для них — такой же картридж, только чуть более ценный по сравнению с казачьим подхорунжем, с раздражением подумал граф.
— И так едва не погиб. А у нас нет лишних. Особенно Одарённых, — вступил Великий Князь, не размениваясь на приветствие. — Штабс-ротмистр! Записывающие амулеты зачли вам более тысячи тварей. Рекорд для кампании и неплохая прибыль в казну, нам платят за каждого. Кроме того, у вас не погиб ни единый казак, пока вы не вышли из строя.
— А когда вышел… Виноват, ваша светлость.
— Лёг практически весь взвод, спасая вас от чудовищ, — ответила за него княгиня. — Митин — бездарь, если так распоряжается Одарёнными. Дорогой! Я бы советовала подумать о его замене.
— После кампании, — отмахнулся Львов. — Напомни. А вас я хотел спросить, офицер. Вы — не сторонник тонких методов, прёте напролом… Правильно ли, с вашей точки зрения, построена наша оборона в направлении Мехико?
— Правильно, ваша светлость. Но изменения я бы внёс. Сутки спал, во сне приходят в голову разные мысли.
От медитативно-бесстрастного выражения на лице Великого Князя не осталось и следа.
— В самом деле? Мои дрыхнут без задних ног.
Он указал глазами на пол, в сторону нижнего салона.
— Соображений всего два, ваша светлость. Первое. В папке Бженчишчикевича, что я конфисковал у Моргана, я видел рисунок — о Первой или Второй мировой войне. Там в обороне ставили козлы, обтянутые колючей проволокой. Всё думал — какой толк? Они воевали танками, вес каждого, небось, — тыща пудов и более, порвут проволоку что твою паутинку. Только здесь, у Веракруса, понял: будь у нас такое, сдержать тварей получилось бы куда легче. Им тоже нужно время, чтоб проволоку перегрызть или перелезть. А казаки их свинцом, а я их фаерболами да воздушным мечом… Пока чудища не додумались до танков.