Гора Орлиная

Плетнев хотел предложить ей снять пальто, но знал, что она этого не сделает, хотел пододвинуть стул, но боялся, что она вдруг опомнится и, чего доброго, еще уйдет. Руки ее были в карманах. Глядела она исподлобья.

— Я человек долга, — заговорил Плетнев, — и никогда не откажусь…

Плетнев старался говорить весомо, но слова его не были значительными, и это раздражало.

— Бросьте! — громко, едва не вскрикнув, сказала она.

И тут же подумала, что нечего было кричать, — нет в этом никакой доблести, и, главное, сознавала: чем больше кричишь, тем меньше твердости. Такой у нее характер, от матери… Ей надо успокоиться.

— Хорошо, что это случилось теперь, а не позже, — проговорила она. — И вы меня не уговаривайте… все равно мы не смогли бы жить вместе. Что-нибудь случилось бы, не то, так другое. Я вас немного узнала…

— Но ты любила меня!

— И очень жалею.

— Чувство же было! — настаивал Плетнев.

— Обманулась я в своем чувстве, — едва слышно, с горечью сказала Надя и отвернулась к окну.

На улице стало совсем темно, только в верхних стеклах синева была светлее от покачивающегося на ветру фонаря. Она задумалась, слушая шаги за спиной, — Плетнев ходил по комнате. Если он подойдет к ней и вздумает обнять за плечи, то она всей силой локтей оттолкнет его.

— Где здесь выключатель? — мрачно спросил Плетнев, давно уже испытывая неловкость. — Вот… Ну и хозяин! — Он зажег свет, осторожно спросил: — О чем вы думаете?

Надя не ответила. Плетнев закурил…

Наконец Николай вернулся — хмурый, с побледневшим лицом.

— Бросил гостей, дорогой хозяин, а сам удрал? — нарочито весело произнес Плетнев.

Николай хотел крикнуть: «А что тут такого? Я мужа с женой оставил!», — но сдержался, проговорил сердито:

— Я не бросал вас, вам надо было поговорить…

Он был так прост и правдив, что Наде хотелось сказать ему об этом, но сказать одному и какими-то другими словами.

— Ты будто под резцом побывал, — усмехнулся Плетнев. — Впрочем, оставим этот разговор. Идемте на каток. Я согласен составить компанию.

— Я не пойду на каток, — сказала Надя.

— Тогда я провожу вас домой…

В Наде что-то остановилось в это мгновение. Она посмотрела на Леонова так пристально и так долго, как будто они были одни. Ему показалось, что он понял все, или, наоборот, перестал понимать что-либо и только спрашивал у нее взглядом — правда ли то, что творится у него на душе. Она стала строгой и от этого менее красивой и, повернувшись к Плетневу, произнесла:

— Я дома.

Николай взглянул на нее и не заметил грубоватой суровости, а видел одну красоту ее лица и вдруг, словно задохнувшись от какого-то ветра, шагнул вперед и, понимая, что произошло, крикнул:

— Она дома! Слышишь?

Плетнев вышел из комнаты, шумно прошагал по коридору, сжал в кулаке медную ручку двери, дернул к себе, но дверь не открылась, рванул ожесточенно и только теперь заметил какие-то цепочки и кнопки, но не смог с ними справиться.

— Вон ту, беленькую кнопку, — сказала за его плечами пожилая женщина. — Видно, что не дома.

— Это правда? — спросил Николай, не смея приблизиться к Наде. — Ты останешься?

— Нет, — виновато проговорила Надя. — Он так не ушел бы… Ты не сердись на меня.

Подошла к нему с жалкой улыбкой, хотела поцеловать. Николай отстранился, горько подумал: «Все! Теперь — все!»

Он задумался. Краска стыда залила его лицо. «Как я мог поверить? Как мог сказать, что она дома? Неужели было непонятно, что это простая отговорка? Вот как быстро я ей простил!» Николай удивлялся, не зная, куда ему деваться от стыда. Но вот щеки его запылали еще ярче от новой мысли. «Простил? А что простил? Разве она обманула меня? Изменила мне? Она же сказала, что любила его… его любила, не меня. Так как же после этого я мог принять за правду ее отговорку? Совсем потерялся я, что ли?»

Холодная запоздалая весна.

Нина пришла домой поздно вечером. Девушки были уже дома. Табельщица Наташа Спиридонова сидела на кровати и что-то шила. Увидев Нину, она спрятала шитье. За спиной Наташи, на желтенькой тумбочке между кроватями стояло круглое зеркальце, единственное в комнате, и Нина увидела в нем, что Наташа прячет шитье.

Все четыре кровати были покрыты одинаковыми байковыми одеялами. Только на той, что стояла в углу, подушка была с кружевной накидкой. Над этой кроватью висели открытки и маленькая карточка старушки. Это была кровать Лены Семеновой. Те, кто видел Лену только на работе, в управлении, или вечером в клубе, удивлялись тому, сколько у нее платьев. А подруги знали, что она меняла лишь воротнички и манишки к ним, и получалось совсем другое, новое платье. Дома ее всегда заставали за вышиваньем или за раскраской нового воротничка. Вот и сейчас она сидела перед своей кроватью, разложив разноцветную насыпку в стеклянных трубочках. Ее соседка, крановщица Сима из литейного цеха, вышивала белую шелковую косынку. Наташа, взглянув на своих спокойных подруг, чуть смутилась.

— Что это ты прячешь? — спросила Нина.

— Ничего не прячу. Платье шью.

Нина стала медленно раздеваться. Она сняла свою старенькую бархатную жакетку с вытертыми локтями, сбросила платье, достала из тумбочки полотенце и мыло. Девушки занимались своей работой и не глядели на нее, и Нине показались странными их молчаливость и занятость. Обычно они встречали ее веселыми шутками, понимающе улыбались, и Наташа спрашивала, как поживает любезный Сенечка. Теперь бойкая веснушчатая табельщица казалась смущеннее других. Вернувшись в комнату, Нина стала взбивать мокрые от мытья волосы. Сначала она наклонилась влево, потом вправо, затем откинула волосы назад и посмотрела на усердных подруг.

— Отчего молчите?

Девушки переглянулись, одна сказала:

— Не все же смеяться, бываем и заняты.

— Усердные какие, прямо страсть!

Молчание подруг обидело ее. Может быть, не столько само молчание, сколько то, что все эти девушки были заняты обновами, а вот она только что сбросила потертую жакетку и старенькое платье. Даже Наташа, на что уж вся в мальчишку, а и та взялась за иголку. А Нина не могла делать себе подарки, потому что должна была, хоть и не часто, посылать матери немного денег. Боясь расстроиться, она решила не думать, сняла рубашку и, разобрав постель, быстро легла. Ржавые пружины заскрипели под ней, и это, к ее легкой досаде, понравилось ей, и она несколько раз повернулась, натягивая одеяло.

— Ой, какая скрипучая! — сказала Сима.

Нина, казалось, только и ждала этих слов и недовольно ответила.

— Какая есть. Не я виновата. Комендант.

— Очень уж рано ложишься ты, — проговорила Лена.

— Делать нечего.

Нине казалось, что до ее прихода девушки о чем-то говорили, она помешала им, и теперь, выглянув из-под одеяла, сказала:

— Скорей усну, вам мешать не буду.

— Не сердись, Нина. Что с тобой? Или, может…

— Перестань, Наташка! — крикнула Нина.

Словно бы продолжая давно начатый разговор, Лена сказала:

— Помню, мне мама рассказывала… Надели на нее платье шелковое, фату газовую, цветы восковые прикрепили, уже нужно в церковь ехать. И тут моя бабушка стала осматривать невесту в последний раз: оборка у платья отпоролась. Она как всплеснет руками: «Ах ты, боже мой! Хорошо, что доглядели, а то если бы в церкви случилось, так целое горе». Скорей нитку да иголку и давай на невесте подштопывать.

Наташа, подшивавшая в это время подол платья, попробовала крепость шва. Лежа под одеялом, Нина прислушивалась к рассказу. Теперь, когда она помолчала и одумалась, то даже удивилась тому, что была рассержена чем-то, чем — уже не могла вспомнить. Оказалось, что сердиться бы вовсе не на что.

— Подштопала ей платье и скорей в коляску…

— А почему бабушка боялась, чтобы не в церкви?

— Представь, Сима, что ты стоишь под венцом, людей полно в церкви, а у тебя вдруг оборка с платья валится. А тут еще свечу надо держать да первой на платок наступить, чтобы старшей в доме быть.