Страница 2 из 4
Евгений, «тронулся разумом» от горя, потеряв любимого человека, унесенного безжалостной стихией, с которой Пушкин, да простят меня почитатели тирана, сравнивает Петра I. Для русского человека любое государство – непреодолимая стихия. Отсюда и безысходная народная мудрость: «От тюрьмы да от сумы не зарекайся!», «Нынче в славе, завтра в канаве!» От этой стихии невозможно уйти как от смерти!
«Куда бы мой Евгений бедный, свои стопы не направлял, за ним повсюду всадник медный с тяжелым грохотом скакал!»
Это русская драма, и это русский человек…А Германн то – немец!
Как там в опере: «Я имени ее не знаю,..» Только не ее, а его! Ее то – Лизавета Ивановна, а вот его имя неизвестно, поскольку Германн – фамилия.
Его национальную принадлежность, Пушкин подчеркивает в первых абзацах повести, предваряя этим исследование немецкого, точнее протестанстско – европейского стереотипа мышления и поведения.
«– Германн немец: он расчетлив, вот и всё! – заметил Томский. – А если кто для меня непонятен, так это моя бабушка графиня Анна Федотовна». Кстати, вопрос на запоминание, скажем, для телеигры «Что, где, когда?». Как звали Пиковую даму? Думаю, ответят: «Княгиня Голицына», а это фамилия прототипа! (1.) «Пиковую даму», хотя ее как Пушкин и не называет, «старую графиню» в повести именовали Анна Федотовна.
Пушкин дает развернутую биографию и характеристику Германна:
«Германн был сын обрусевшего немца, оставившего ему маленький капитал. Будучи твердо убежден в необходимости упрочить свою независимость, Германн не касался и процентов, жил одним жалованьем, не позволял себе малейшей прихоти. Впрочем, он был скрытен и честолюбив, и товарищи его редко имели случай посмеяться над его излишней бережливостью. Он имел сильные страсти и огненное воображение, но твердость спасла его от обыкновенных заблуждений молодости. Так, например, будучи в душе игрок, никогда не брал он карты в руки, ибо рассчитал, что его состояние не позволяло ему (как сказывал он) жертвовать необходимым, в надежде приобрести излишнее, – а между тем целые ночи просиживал за карточными столами и следовал с лихорадочным трепетом за различными оборотами игры».
Следует заметить, что современники великого поэта, расценивали немецкий характер совсем не так как, как мы, обладающие опытом ХХ столетия. Однако, Пушкин разглядел в немце Германне казалось бы немыслимое сочетание сумрачного романтизма и европейской лавочной расчетливости. Дважды упоминает Пушкин внешнее сходство Германна с Наполеоном
«Этот Германн,– продолжал Томский, – лицо истинно романтическое: у него профиль Наполеона, а душа Мефистофеля. Я думаю на его совести, по крайней мере, три злодейства..»
О злодействах чуть позже, вот о внешности еще:
«Утро наступало. Лизавета Ивановна погасила догорающую свечу: бледный свет озарил ее комнату. Она отерла заплаканные глаза и подняла их на Германна: он сидел на окошке, сложа руки и грозно нахмурясь. В этом положении удивительно напоминал он портрет Наполеона. Это сходство поразило даже Лизавету Ивановну».
В русской литературе есть еще один герой похожий на Наполеона – любезный Павел Иванович Чичиков! Тоже – негодяй нераскаянный, как и Германн!
Помилуйте! А как же «О, пожалей, я, умирая, несу к тебе свою мольбу! Взгляни с высот небесных рая, на смертную борьбу души истерзанной мученьем…» Как же любовь к Лизе?!
А Пушкин этого не писал! Это Модест Чайковский сочинил! Германн Пушкина никакой любви ни к кому не испытывает! Вероятно, он на это чувство и не способен. Его бог – расчет! Не случайно, по ВУС, говоря языком современным, по военно-учетной специальности он – военный инженер. Его боевая задача – готовить театр военных действий – обустраивать поле боя, но в самих-то сражениях не участвовать! Грубо говоря – стройбат!
Его драма в мистическом столкновении собственного точного расчета и романтической страстности, коей он обуреваем в жажде ее достижения, а в результате – сатанинская ирония финала.
Однако, если в опере Чайковского, влюбленного Германа даже жалко, то в повести жалеть его не за что!
Кстати, в программках он пишется с одним «н». Справедливо! Это совершенно иной, чем у Пушкина персонаж. У Александра Сергеевича – отпетый негодяй, не имеющий даже в самых сокровенных своих помышлениях и тени человеческих чувств.
«Анекдот о трех картах сильно подействовал на его воображение и целую ночь не выходил из его головы. «Что если, – думал он на другой день вечером, бродя по Петербургу, – что если старая графиня откроет мне свою тайну! – или назначит мне эти три верные карты! Почему ж не попробовать своего счастия?.. Представиться ей, подбиться в ее милость, – пожалуй, сделаться ее любовником, ( Ого!… прим. Б.А.) – но на это всё требуется время – а ей восемьдесят семь лет, – она может умереть через неделю, – через два дня!.. Да и самый анекдот?.. Можно ли ему верить?.. Нет! расчет, умеренность и трудолюбие: вот мои три верные карты, вот что утроит, усемерит мой капитал и доставит мне покой и независимость!»
Под окно Лизаветы Ивановны, он попал почти случайно, если не верить, что привел его сатана.
А вот не случайно, три карты смутно мерцают в его рассуждении «тройка, семерка, туз» – покой и независимость. (Кстати, сосчитал: тройка, семерка и туз (11 очков) в сумме – классическое двадцать одно! Очко!)
Явившись под окна старой графини (2), Германн случайно увидел в окошке Лизавету Ивановну «И эта минута решила его участь»
Расчетливо, он принимается «атаковать» бедную девушку письмами. Первое писано по-немецки. «Письмо содержало в себе признание в любви: оно было нежно, почтительно и слово в слово взято из немецкого романа. Но Лизавета Ивановна по–немецки не умела и была им очень довольна».
Далее роман идет по как по нотам, по тогдашним образцам, почерпнутым из модных романов. Примерно, как сегодня образцы для подражания поставляют телесериалы.
Бедненькая Лизавета Ивановна летит как мотылек на огонь. Но пламень, сжигающий душу Германна не любовного свойства. «Германн трепетал, как тигр, ожидая назначенного часа». Как это не оскорбительно для Лизы – Германн даже не соблазнитель. Нигде ни словом не упомянуто, что он как то связывал свою судьбу с судьбою Лизаветы Ивановны. Она совершенно отсутствовала в его планах в любом качестве. И действительность быстро отрезвляет простодушную барышню.
«Лизавета Ивановна выслушала его с ужасом. Итак, эти страстные письма, эти пламенные требования, это дерзкое, упорное преследование, всё это было не любовь! Деньги, – вот чего алкала его душа! Не она могла утолить его желания и осчастливить его! Бедная воспитанница была не что иное, как слепая помощница разбойника, убийцы старой ее благодетельницы!.. Горько заплакала она в позднем, мучительном своем раскаянии. Германн смотрел на нее молча: сердце его также терзалось, но ни слёзы бедной девушки, ни удивительная прелесть ее горести не тревожили суровой души его. Он не чувствовал угрызения совести при мысли о мертвой старухе. Одно его ужасало: невозвратная потеря тайны, от которой ожидал обогащения.
– Вы чудовище! – сказала, наконец, Лизавета Ивановна».
Гениальный Пушкин! Одним штрихом, он обнадеживает нас – в отличие, от Германна, бедная Лизавета Ивановна – живой человек. «Я думала провести вас по потаенной лестнице, но надобно идти мимо спальни, а я боюсь!» Бог не допустит ее гибели! Он спасет ее, как спасает невинных детей. А ее любовь к Германну прошла, да ее собственно и не было – была дань времени, девичий протест униженному состоянию, в общем, все как у барышень обычно случается… И, слава Богу, бесследно проходит.
Германн же остановился, и долго смотрел на мертвую графиню «как бы желая удостовериться в ужасной истине» Он даже и покойников не боится! Ну, просто современный «продвинутый мэн».
Не дрогнувшей рукой Пушкин препарирует характер Германна, и срез этой души оказывается чрезвычайно созвучен нашему времени.
«Не чувствуя раскаяния, он не мог, однако, совершенно заглушить голос совести, твердившей ему: ты убийца старухи! Имея мало истинной веры, он имел множество предрассудков. Он верил, что мертвая графиня могла иметь вредное влияние на его жизнь, и решился явиться на ее похороны, чтобы испросить у ней прощения».