Страница 13 из 96
Это будет мое последнее путешествие.
Мощёные улицы с полуразваленными двухэтажными домишками привели меня на небольшой рынок. Серые и зеленые палатки, одна за другой, сменяют друг друга на моем пути. Речные города почти не отличаются друг от друга. Безликие, как и их обитатели.
Как мы, пришедшие сюда, чтобы затеряться.
– Красавица, посмотри, какая рыбка! – кричит мускулистая женщина в грязной косынке, но я продолжаю свой путь не оглядываясь. Галдеж торговцев, привлекающих редких покупателей, давит не хуже камня на сердце.
Слишком много людей. Чересчур громко.
В потемневшем от времени деревянном ведре шевелится несколько темных длинных тел. Сомы выплеснули половину воды, от чего их скользкие жирные спины торчат на воздухе, извиваясь. Сворачиваю на узкую извилистую дорогу, параллельную длинной площади. Тишина. Долгожданная и от чего-то такая же гнетущая, как и атмосфера рынка. Оборачиваюсь, панически ища глазами слежку.
Никого. Вообще никого.
Крепко вцепившись в гладко выструганную ручку, продолжаю свой путь без промедлений.
Дружинники могли позабыть обо мне.
Лгунья.
Опять я вру себе сама, в бездарных попытках успокоиться. Конечно, они вспомнят, не найдя моего тела среди полёгших солдат. Моё лицо будет красоваться на каждом столбе во всех грязных городишках царства.
Прислушиваюсь к каждому шороху травы и скрипу ставней, дрожа под порывами холодного ветра.
Озноб означает, что кто-то прошел по моей будущей могиле – так всегда говорила мать-настоятельница, сердце собора Спаса на Крови, в центральной Райрисе.
Моя единственная мама.
С раннего детства я отличалась от остальных. Темноволосая и загорелая в отличии от бледных и конопатых детишек средней полосы. В приюте при Спасе на Крови я нашла себя и своё единственное предназначение – служить Богам. Новым и Старым.
Я просыпалась с молитвой на устах, с ней же и проваливалась в сон. Агуль всегда была внимательна к монахиням и даровала им то, что по какой-то причине отняли у нас боги – семью. Она рассказывала о послушницах – монахинях, которые дослужились до того, что боги сами являлись к ним, даруя возможность проповедовать их слово. Эти рассказы даровали мне смысл трудиться в познании книги Святых. Там рассказывалось о Смерти – главном божестве. Богиня над богами.
Поначалу это привело меня в ступор, но потом мать-настоятельница разъяснила, что никакое божество жизни, если бы оно и появилось, не превзошло бы своим могуществом Смерть. В конце концов, мы все когда-нибудь покинем этот мир и станем доказательством того, что Смерть всегда побеждает. Каждое мгновение жизни, будь оно счастливое или нет, просто приближает нас к концу.
Агуль любила рассказывать о Грехах, семи приближенных Смерти. Каждый из них имеет по несколько приспешников, облачающихся в вид, привычный людскому глазу, и бродящих по свету, склоняя людей на сторону зла. Ими она пугала нас, когда мы были совсем юными, чтобы оберегать от неверующего люда вне церкви.
Если Агуль и была права насчет Грехов и их приспешников (в чём я ни на миг не сомневаюсь), то с одним из них мне посчастливилось встретиться лично. Позже он едва не стал моим мужем.
Дойдя до небольшого двухэтажного домика в конце улицы я мотаю головой по сторонам. Никого. Юркаю в проем, где должна была быть калитка и мелкими перебежками, держась тени деревьев, добираюсь до порога. Преодолеваю три ступеньки в один шаг и глубоко дышу, чувствуя, как остатки воды выплеснулись из ведра на ноги. Мокрые штанины облепили икры. Холодно. Пошарпанная дверь тихонько скрипнула и закрылась за моей спиной. В нос ударяет запах крепкого алкоголя.
Чревоугодие их побери.
Стянув кожаные сапоги, я неспеша прохожу по узкому коридору с голыми бревенчатыми стенами на кухню. Маленькая комната с низкими потолками наполнена сизым дымом. Тихий, хриплый смех Амура. Катунь, сгорбившись в три погибели, сидит в главе стола и жует сухой хлеб, запивая его из железной кружки. Хастах уселся на дощатом полу, зло поглядывая на Стивера, занимавшего место между темнокожим громилой и Амуром, некогда спасшим и, одновременно, сломавшим мне жизнь.
Давно я не слышала его смеха. Кажется, вечность.
– Вы что, пьете? – рычу я, уже коря себя за то, что полюбопытствовала. Парни переглядываются, ехидно улыбаясь. Конечно, они пьют.
– Иван-чай. – Безэмоционально отвечает Амур, делая глоток коричневой жижи из стеклянной банки. Во второй его руке сигара. На не истлевшем куске бумаги ещё виден кусок карты. Мой жених вальяжно сидит на скамейке, пока его ноги, в черных кожаных ботинках, лежат на обеденном столе. Рядом с хлебными корками, что не доел Катунь.
– Тогда почему так воняет горючкой?
Сбрасываю плащ и ставлю ведро на неровный пол. Сомы чуть не вываливаются мне под ноги. На плечо приземляется серый шмоток гипса. Побелка со стен печи почти целиком отвалилась, оставшись лишь в швах между кривенькими глиняными кирпичами. Унылое местечко. В самый раз для преступников в бегах.
– Это кофе с горючкой. – Брезгливо морщится Стивер, поправляя медные кудри. Он старательно скрывает как некомфортно ему среди нас. Старательно, но недостаточно.
Семейства Ландау было примером жизни истинных праведников. Госпожа Ландау посещала Спас на Крови как собственный дом. Подносила щедрые пожертвования, играла на свирели на службах по воскресеньям. Даже когда её муж погиб на границе. Она без устали продолжала нам помогать, поддерживала прихожан. Пока над ней не совершили жестокую расправу.
Праведники любят сплетни не меньше грешников.
– Мы празднуем. – Поднимая чашку вмешивается Хастах.
Отмахиваюсь от дыма. Я пожалею об этом, но все же спрошу.
– И какой же повод?
– Амур живым выбрался из передряги, из которой это сделать было невозможно.
Я недовольно хмыкаю, скрестив руки на груди. Холод от золотых цепей приятно щекочет кисти рук.
– Тогда можем смело отправляться в запой, ведь он постоянно делает невероятные вещи.
Разумовский болтает коричневую жижу в банке. Она омывает прозрачные стенки, покрытые мелкими трещинами, словно паутиной. Веселье стирается с его обезображенного лица, оставляя лишь тень улыбки.
Забавно, как время меняет людей. Амур никогда не был другим, но, тем не менее, то, что было, между нами, будто происходило в прошлой жизни. Он никогда не был особенно нежным или учтивым, но то, во что он превратился я просто не узнаю. Тихий и мрачный. Жестокий. Где-то там, глубоко внутри он должен был остался тем парнем, ради которого я бросила всё. Или не должен? Что если Лощина изменила его навсегда? Смогу ли я вернуть всё назад?
– Разделайте рыбу. – мой тон больше звучит как приказ. Говоря это, я вновь задерживаю взгляд на возлюбленном. Амур был бы не рад этому, если б видел. Но он не удостоил меня вниманием.
Разумовский нехотя мотает головой в мою сторону и Катунь подскакивает на ноги. Они понимают друг друга без слов. Подхватив ведро, Нахимов вооружается ножом и, комично виляя бедрами, без единого звука исчезает в узком коридоре.
– Идэр, расскажи пожалуйста, как все прошло? – Учтиво обращается ко мне Стивер. Парнишка вежлив. Слишком вежлив, чтобы стать одним из нас.
– Хорошо. Никого не встретила. Кажется, у нас есть ночь в запасе… – не успеваю договорить, меня раздраженно перебивает Амур:
– Выдвигаемся сегодня на закате.
Он оставил половину напитка в банке и поднялся из-за стола.
О, нет, только не дорога.
Я надеялась, что мы задержимся здесь на какое-то время. Может, я бы смогла всё исправить до того, как двинемся дальше. Мы не виделись несколько лет. Нам просто необходимо провести время вместе и всё прояснить!
– Может останемся? Всего на одну ночь? – умоляюще лепечу я. Мой жених недовольно цокает и покидает кухню, оставив мою просьбу висеть в воздухе.
Какое унижение.
Стивер глядит с жалостью. Бледный, как тень, он допивает то, что осталось в банке Разумовского. Ландау корчится и только потом на его лице возникает вымученная улыбка.