Крепостной Пушкина

Глава 12 В которой Безобразов прибывает в Санкт-Петербург и развлекается

Пётр Романович добрался до Петербурга лишь в середине января, изрядно задержавшись в Болдино по просьбе спешившего в столицу Пушкина.

Зверская расправа над семьёй Калашниковых требовала присутствия хоть кого-то из способных засвидетельствовать господ, и Безобразов, вздыхая, согласился взять это на себя. Следствие началось традиционно неспешно — приехавший на третий день капитан-исправник предложил обвинить во всём болдинских крестьян, настрадавшихся от тяжёлой руки управляющего и выместивших на нём злобу. Пётр обратил его внимание на то, что в подобном случае господин Пушкин рискует остаться без крестьян вовсе, ибо их всех будут ждать рекрутчина или Сибирь. Капитан-исправник в свою очередь заметил, что столь неслыханное душегубство есть бунт против основ мироздания и государя императора, а потому спуску быть не должно, о чём он уже отписал военному губернатору перед тем, как выехать. Тем более что разбойники в тех краях редкость и, существуй они на самом деле, изловить их было бы непростой задачей, а крестьяне — вот они. Удивлённый Безобразов тоже написал письмо губернатору, в котором изложил своё восхищение особенностями логики чиновника, но не успел его отправить, как губернатор нагрянул сам.

Михаил Петрович Бутурлин, генерал-майор, один из героев войны 1812 года и заграничного похода русской армии, служивший и в егерях, и в кирасирах, и в кавалергардах, превосходный распорядительный чиновник (с точки зрения начальства), умный, начинающий с того, что решительно не берёт взяток, добиваясь экономии средств и подтверждая репутацию человека честного и неподкупного, — после чего берёт их в двойном размере, совершенно не доверяющий людям и подчёркнуто деликатный в общении, словом, подлинный сын своего века — явился в Болдино с дурным настроением.

Когда Пушкин ещё только стремился в Оренбург, Бутурлин не поверил его официальному объяснению, решив, что столь хитрым способом прикрывается ревизия. Мысль эта казалась ему верной и единственно разумной настолько, что он бросил её на бумагу в письме к военному губернатору Оренбурга Перовскому. Тот, посмеявшись, показал эти строки самому Пушкину, который впоследствии пересказал их Гоголю, предложив использовать как идею для какого-нибудь произведения.

Сейчас же Бутурлин был совершенно уверен в правильности своего чутья и в верности догадки, поскольку на следующий день, как Пушкин со Степаном выехали из Нижнего Новгорода в столицу, ему пришла бумага «Дело № 77. Секретное»: «Об учреждении тайного полицейского надзора за прибывшим временно в Нижний Новгород поэтом титулярным советником Пушкиным». Проклиная на чём свет стоит нерасторопность службы (до Оренбурга подобная бумага дойдёт лишь спустя две недели), он лично сел сочинять отчёт о тщательно организованном полицейском надзоре над Пушкиным, когда получил извещение от капитана-исправника о бунте болдинских крестьян, истребивших семью управляющего под корень. Михаил Петрович не стал мешкать и выехал в Болдино с ротой драгун и полусотней казаков, жалея, что не может прихватить с собой пушки.

К счастью, один из крестьянских парней смог ускользнуть и добежать до Кистенёвки, где в степановых «хоромах» временно жил Безобразов. Тот вскочил на коня и поспешил в Болдино, примчавшись, когда дело ещё не зашло слишком далеко. Слово ротмистра перевесило доклад капитана-исправника — особенно резон, что Пушкин взялся лично доложить шефу жандармов о минувших событиях и в докладе том будут фигурировать разбойники, а не крестьянский бунт. Пётр сказал это наугад, но проверить Бутурлин не мог, отчего решил проявить осторожность. Крестьян посекли, конечно, но не чрезмерно, и баб не трогали. Арестовывать генерал тоже никого не стал, отбыв с миром восвояси. Видя столь решительный настрой начальника, Безобразов умолчал о результатах собственного следствия, поскольку некоторых мужиков-кистенёвцев нашли в лесу мёртвыми, и ротмистр был уверен, что они из участвовавших в нападении. Информации с того было мало, а навлечь беду на Кистенёвку — легче лёгкого, он и не сказал ничего.

Выждав ещё неделю, Пётр выехал в Санкт-Петербург, взяв с собой одного из слуг. С супругой своей он так и не свиделся, рассудив, что лучше сперва сделать, а после говорить, чем наоборот. Маргарита Васильевна, впрочем, получила письмо, подробное и туманное одновременно, из которого поняла, что деньги у неё в кармане, но супруг временно отбывает в столицу для решения каких-то формальностей.

Все столичные города похожи друг на друга тем, что их можно любить и не любить, обожать и ненавидеть абсолютно за что угодно. Безобразов Петербург уважал. Ему нравилась простота и скромность жизни, аккуратность течения времени, приятность в поведении людей, строгость и чинность. Будь у него иной нрав, он мог бы любить этот город за что-то другое — например, за роскошь и мотовство, за непредсказуемость не то что завтрашнего, но и сегодняшнего дня, за удаль и молодечество и даже за чувство свободы. Так уж устроены столичные города, что отражают мир посещающих их людей.

Остановился Пётр у одного из встреченных бывших сослуживцев, который сам предложил пожить в маленьком флигеле его дома до тех пор, пока дела гостя не обретут определённость. Пётр согласился, убедившись, что и в самом деле не стеснит приятеля, устроившись вполне сносно.

Человек он был, как можно заметить, надёжный, не любящий опозданий, предпочитающий иметь некоторую фору во времени, сумевший прибыть за двое суток до назначенной ещё в Болдино встречи с Пушкиным. Эти дни Пётр думал употребить на приятное ничегонеделание, прогуливаясь по улицам, катаясь на извозчиках, когда устанет ходить, смешиваться с толпами зевак, если встретит что-то интересное, пить кофе и обедать в приличных заведениях, словом — вести себя как на отдыхе за границей.

План был хорош, но, как и множество других хороших планов, не был и не мог быть осуществлён. Человек предполагает, а Петербург располагает. Нет, поначалу всё складывалось как нельзя лучше: Пётр заглянул в кофейню, где подавался очень хороший «кофий», честно помёрз на Невском проспекте среди спешащих куда-то людей и даже сходил в театр, соблазнившись любопытством посетить дворец, в котором тот находился.