Страница 30 из 91
— И что это за околесица? — спросил Безобразов, когда Пушкин дал прочесть и ему. — Кроме того, что у вас действительно есть враг, я немногое понял.
— Вот и я не вполне понимаю, Пётр Романович, но письмо это писано левой рукой.
— Что с того?
— Значит автор не желает показывать свой истинный почерк так же, как истинное имя и лицо.
— Я бы сказал, что это нелепая, глупая и несмешная шутка, не видь сейчас столько загубленных душ. Кстати, кузен, а что там было о «народе обречённом»? Это о нас, что ли?
Вместо ответа поэт подозвал Степана и тоже дал почитать письмо, благо, написано оно было на русском.
— Давайте подождём, что скажет Степан, — предложил Пушкин.
— Степан скажет, что таких друзей — за… один орган да в музей, барин, — отозвался мужик, закончив чтение и начав заново.
— Зачем вы дали ему письмо? — Насупился ротмистр, но Пушкин только ухмыльнулся.
— Я показал вам это творение больного разума потому, что вы должны согласиться со мной, Петр, и согласиться добровольно, что давать письму ход нельзя.
— Что вы имеете в виду, кузен?
— Что автор — ненормален. При том обладает большой властью и силой. Доказательства лежат перед нами. И дать письму ход по инстанциям — значит подвергнуть вас опасности.
— Почему вы так думаете?
— Письмо я изучу поподробнее, но сразу могу сказать, что логика этого человека искажена и отравлена. Возможно, он фанатик. Упоминает некую организацию, все эти братья, люди, разум, человечество…
— Неужто масоны? — удивился Безобразов.
— Боюсь, что нет, мой храбрый друг, масоны действуют иначе, да и друзей у меня там… Откуда вы, к слову, знаете, что они ещё действуют, ведь масонство запрещено? — смог улыбнуться Пушкин.
Безобразов пожал плечами, видом показывая, что, мол, тоже ему секрет.
— Нет, я понимаю одно: вам нужно держать ухо востро, Александр, раз дело не в случайных душегубах, не в проворовавшемся Михайле, а в чём-то большем. Из Петербурга всё идёт.
— Думаете?
— Уверен. Вся дрянь оттуда. С жиру бесятся. И, кстати, пока не забыл — я принимаю ваше предложение о поступлении на службу, о которой вы говорили. Или, вернее, так и не сказали ничего толком.
— Вот как⁈ А Маргарита Васильевна не станет перечить?
— Баба⁈ Мне? Перечить⁈ — изумился ротмистр с тем оскорблённым видом, что так любят принимать находящиеся под каблуком у супруг мужья, когда кто-либо подвергает сомнению их главенство в семье.
— Не обижайтесь, Пётр Романович, я лишь беспокоюсь о вашем домашнем счастии.
— Пустое, кузен. Засиделся я дома, а так, быть может, и не скучно получится. Сдаётся мне, что… а, впрочем, не важно. Я согласен!
Мужчины пожали друг другу руки и раскланялись.
— Но я так и не понял, почему вы желаете утаить письмо от властей?
— Потому что его автор будет явно разочарован обратному.
— Гм.
— И ещё… Знаете, кузен, отчего я так сорвался в Болдино ночью, при всех ваших разумных доходах?
— Нет, но если желаете объяснить, то был бы искренне признателен.
Пушкин взял его под руку и отвёл шагов на двадцать от Степана, перечитывающего письмо раз уже в третий, с каким-то жадным вниманием.
— Я испугался, — прошептал Пушкин, — и был очень зол на себя.
— Испугались? — столь же негромко ответил Пётр. — Но чего именно?
— Денег, кузен, денег. Странно звучит, понимаю, но вся эта странность, ситуация… будто искушает меня кто. Так не бывает, показалось мне: долги, долги, безденежье, и вдруг — сокровище. На вот, держи миллионы! Ещё и Степка этот странный, вся подача… Да сразу после того, как старуха с косой на волосок от меня прошла! Я и струсил.
— Но чего⁈
— За всё нужно платить, Пётр Романович, за всё. Вот и почудилось мне, как нашептал кто-то, втемяшилось вот… Что согласись я — и писать не смогу после этого. Дара лишусь.
— Ну уж вы скажете, кузен. Какая здесь может быть связь?
— А такая. Я ведь уверен был, что чемодан с бумагами сгорел с усадьбой, вот и вообразил себе, что стоило мне только задуматься взять деньги, как предупреждение свыше — «не надо».
— А что в том чемодане, кстати?
— Об этом потом, Пётр Романович, после.
Подошёл Степан.
— Да уж, — заявил он, возвращая письмо барину, — вот вам и случайная дуэль на Чёрной речке.
— Ты о чём?
— Ой, извините, машинально ляпнул что-то, барин. Оговорился. Романов начитался, смешалось всё в головушке. Виноват.
— Ну-ну.