Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 42 из 92

Когда Николай был ранен и ситуация в столице напоминала сцену из религиозных войн, Чернышёв заявился в Аничков при полном парадном облачении. Там он занялся чрезвычайно важным и уместным делом — всячески утешал плачущих фрейлин и остальных придворных дам. Мысленно, однако, он был далеко от них, обдумывая каким образом лучше проявить свою честность перед новым государем, если старый не выживет. Некоторые ждали от военного министра решительных действий, и зря, поскольку делать что-либо самостоятельно тот не собирался. Поучаствовав в уплотнении «обороны» дворца солдатами гвардейских полков, Чернышёв стал ждать, отчётливо осознавая, что как бы блестяще он не выступил от себя — в том будет найдено множество недочётов и упущений, но выступи он вместе с государем (неважно, тем или этим), и все действия будут признаны единственно верными.

Сейчас он подумывал о новых высотах, что было не так просто для полного генерала, графа и министра, кавалера высших орденов, члена горсовета и просто богача, но Александр справился, сказав себе «неплохо бы стать князем». Без ясных целей себе жизни этот человек не представлял. Война не пугала его абсолютно, за все годы службы он наглядно убедился в том, что награды раздаются всегда, выигрывает армия или проигрывает (первый свой орден он получил за Аустерлиц), а в возможность действительно серьезного поражения России Чернышёв не верил, как не верил любой прошедший войны против Наполеона. Россия просто не могла проиграть защищенная расстояниями, климатом и населением.

Государь желал воевать? Пусть. Он, Чернышёв, его полностью поддержит. Конечно, в ведомстве были определённые недочёты, какие-то ружья не стреляли, где-то недоставало сапог и прочей амуниции, местами был недобор людей, но к войне вообще нельзя полностью подготовиться, что же такого если вскроются некоторые недоработки? К тому же, всё познаётся в сравнении, у моряков дела обстояли много хуже, отчего и возникла идея подставить перед очи императора флот, после чего тот не станет сильно ругать армию.

Обсуждение вели втроём, кроме военного министра был приглашён главный дипломат страны. Нессельроде так и не дождался обещанных доказательств прямой вины французского правительства, хотя он знал, что Бенкендорф почти буквально роет землю, отчего вообразил будто Николай остыл и отказался от безумного, по его мнению, замысла. Увиденное и услышанное обескуражило. Государь принял их в своём кабинете, весьма холодно поздоровавшись с ним и значительно теплее с военным министром.

Карл всё понял. Ощущение надвигавшейся катастрофы охватило его. Николай жаждал крови. Война категорически не вписывалась в представление министра как решение проблемы, но государь считал иначе. Николай был напуган, по-настоящему, но как император, а как человек лично смелый пребывал в бешенстве от собственного испуга. От слабости он защищался гневом, и Нессельроде не знал как изменить это.

«Никогда бы не подумал, что читать в душе государя словно в открытой книге может стать мучительным. — пришла ему мысль. — Но как объяснить человеку то, что тот не хочет понимать?»

Ход мыслей императора действительно был ясен ему как божий день, здесь министр себе не льстил. Николай заговорил о необходимости реставрации во Франции, занятии столь же частом как революции в той стране. Монархии в его понимании были непримиримым врагом тайных обществ, а любые указания на ложность данного постулата парировались тем, что иные монархии ложны, да и не монархии вовсе, лишь притворяющиеся таковыми. Вернуть в Париж монархию истинную — вот что перекроет кислород всякого рода обществам, как минимум отвлечет на себя все силы и внимание. Создать врагу ещё одного врага между ним и собой. Наивность, даже нелепость подобной логики казалась Карлу очевидной, чтобы не сказать больше, но совершенно не казалась таковой государю.

Чернышёв, между тем, продолжал:

— В случае некоторых сложностей по доставке нашего экспедиционного корпуса, мы получим время на доведение его до порядка. Таким образом время выиграем дважды, оно станет нашим союзником. Сперва в том как скоро окажемся в виду неприятеля, а я напомню, что от Амстердама до Парижа около пятиста вёрст. Затем в том, что покуда наши войска усиливаются, противник будет терять силы.

— Терять? Терять, граф, вы уверены? — скрипучий и насмешливый голос Нессельроде заставил его вздрогнуть от неожиданности.

— Разумеется, Карл Васильевич. Как может стать иначе?

— Поясните свою мысль поподробнее, граф, окажите любезность. Знаете, я дипломат и не всегда успеваю за военной логикой.



— Извольте, ваша светлость — опомнился Чернышёв, раздасадованный, что перед лицом императора его зовут графом, тогда как он не может позволить себе подобной фамильярности к человеку обходящему его по старшинству в произведении, титуле и возрасте.

— Кроме того, я не совсем понимаю о каких наших союзниках вы говорите, граф. У нас есть союзники? Во Франции?

— Он говорит о лигитимистах, граф, — вмешался Николай, — к чему притворное непонимание?

— Лигитимистах⁈ А каких именно? Сколь мне известно, их там много. Бурбоны, орлеанисты, бонапартисты, наконец. Предвосхищая ваш ответ, предположу, что речь идёт о сторонниках низложенного короля. Но он отрёкся, как и его сын. Даже их люди теперь сами не знают кого поддерживать, Карла, Луи или их внука.

— Низложение законного государя силой оружия не лишает его прав на престол.

Нессельроде остолбенел. «Попробовали бы вы, ваше величество, сказать такое при живом Константине, — подумал он, — да и сейчас перебор.»

— Вспомните Бонапарта, — продолжал император, понявший невысказанную мысль министра, — он был предан маршалами и подписал отречение. Однако, стоило его ноге ступить на землю Франции, как вырванное силой отречение осыпалось прахом.

— Разве у нас есть Наполеон, ваше величество? Карл Десятый больше походит на своих предков Людовиков. К тому же он стар, немощен и серьёзно болен.

— Он законный государь и этого должно быть довольно! Напрасно мы позволили его свергнуть. Не случись польского мятежа, он бы царствовал и поныне.

Нессельроде промолчал, не рискуя заметить, что потому польский мятеж и случился так вовремя. Подобное замечание лишь укрепило бы Николая в решимости «покончить с заразой».