Страница 23 из 92
Предоставив еще одну возможность воякам убиться о гений Наполеона, царь без особого волнения ждал когда напыщенная армия обратится к нему с признанием, что она больше «не может», и дождался. Сам он не теряя времени занимался дипломатией, в которой зависел от себя одного. Тильзитский мир, единодушно воспринятый в обществе как позорное поражение, в глазах Нессельроде выглядел успехом Александра. Проигрывать никто не любит, тем более в России, где пылкость соседствует с инфантилизмом, а ёмкость понимания имеет склонность к персонификации чего угодно. Александру удалось избежать роли козла отпущения, проведя все так, что ничего не оставалось кроме признания «общего поражения». Кроме того, царь сумел сформировать достаточно серьёзно утвердившееся мнение о себе в духе «да, слабенький, так ведь молодой ещё. Наполеона зато ненавидит. Сейчас придётся отступить, но посчитаем цыплят по осени». Словом — нет никакой необходимости для внезапных ночных визитов. И записочки с угрозами подкладывать под тарелки — глупо. И о Екатерине Третьей мечтать нет резона, зачем, если сам государь всего лишь притворяется другом французского императора? А у кого зуд совершенно непереносим, то вот вам войны с турками и шведами. Там и чешите.
Нессельроде раз и навсегда понял, что главная сила Александра заключена в таланте делать слабым кого и что угодно. Бьёт он плохо, но кровь пускает столь искусно, что противник замечает это когда уже поздно и он потерял что имел.
В Грозу 1812 года царь не мешал, приняв тем наилучшее решение (в который раз недооцененое), но в Заграничный поход пошёл, отлично понимая, что настало время высокой политики, ради чего можно и потерпеть свое презрение к генералам.
В Европе Александр постоянно уступал требованиям союзников. Карл находился при особе Его Величества и имел возможность наблюдать всё собственными глазами.
Александр предварительно уступил англичанам и согласился на сам европейский поход, коего лично желал, но без подобной уступки сложно было выбить с островитян очередные денежные суммы.
Часть, впрочем, Александр уступил королю Пруссии, взамен получив его армию. Нет, не себе, для похода.
Александр уступал и продолжал уступать Австрии, которая по итогам всех уступок взвалила на себя главные трудности и риски предприятия.
Добравшись на спинах союзников до Парижа, (то есть до самой западной точки на карте куда заходил русский солдат с оружием в руках) государь решил уступать ещё и французам, оказавшихся в границах 1793 года, а на последующем Танцевальном Конгрессе — вообще всем кто только хотел, чтобы русский император им уступил, включая женщин.
Англичане что-то подозревали, склоняя к своим подозрениям австрийцев, но здесь неугомонный Корсиканец сбежал с Эльбы, а Александр вновь всем уступил и получил во владение Польшу.
Полякам царь уступил особенно щедро, всучив им конституцию и родного нелюбимого брата, пообщав им неофициально независимость (когда-нибудь), назвал поляком самого себя, посмеявшись с ними над дураками русскими, и отбыл в Петербург, посетовав напоследок, что из-за этих олухов (русских) не может восстановить Речь Посполитую немедленно, так что душою он за, но всё потом.
В России Александр обнаружил, что в среде дворянства набирает силу идея «жить как в Европе», для чего необходимо всего лишь принять пару законов и дело в шляпе, расстроился и погрузился в мистицизм. Нессельроде, три года лично изучавший государя, не поверил тому ни на грош. Не будучи русским, внук торговца из Гренобля, Карл удивлялся тому как легко почти все приняли на веру казавшийся столь странным ход императора, но именно это убедило в его верности. По мнению дипломата, Александр просто увёл себя от вероятного удара (во всех смыслах), для вида самоустранившись от множества дел. Конституция, не конституция, а царю некогда, он душу спасает, а вы друг друга сами загрызете. Для всего остального есть Аракчеев.
Еще во время Венского Конгресса Александр задумался о том как хорошо бы было закрепить создавшееся положение в Европе. Итогом раздумий было создание уникального письма полного благих пожеланий, скрепленных подписями им самим, императором Австрии и королём Пруссии.
«Бумажка полная трескучего бреда», — отозвался о ней Меттерних. Остальные тоже пожали плечами, но подписали, поскольку это ни к чему не обязывало, а русский царь опять в чем-то уступил и было даже неудобно. Некоторое время спустя до царственных голов европейских немцев дошло, что «бумажка» может оказаться не столь бесполезной как им показалось вначале. Надо признать — Александр опередил своё время, изобретя формулу «за всё хорошее и против всего плохого».
Русский царь предлагал не заморачиваться такой ерундой как буква закона, тем более что их недолго подправить, но неуклонно следовать справедливости. Это сперва и вызвало недоумение у немцев. Царь заявлял, что мораль своит выше права в его частном применении. Любой негодяй способен использовать лазейки в законах для своих тёмных делишек, но негодяй не может обойти мораль, ведь его сущность как раз в аморальности. Напротив, государи обладают утонченным видением морали со дня своего рождения, как Богом поставленные люди за соблюдением этой морали следить. Бог обязал своих помазанников править народами путем любви, правды и мира, а любой посягнувший на монархическую легитимность власти — желает зла, лжи и бедствий народам. Потому и следует монархам оказывать друг другу поддержку и помощь. В каких именно случаях — не указывалось.
Когда до европейских голов дошло, в Вене и Берлине открывали шампанское. В Вене и Берлине хохотали. Слабый, глупый и наивный император русских сам дал им в руки обоснование для подавления любого недовольства, ещё и помощь пообещал.
Больше всех ликовал Меттерних, немедленно потребовавший для себя главную роль. Александр, естественно, уступил. Так Австрия на три десятилетия стала невольным проводником русской политики, сама о том не догадываясь. Меттерних наслаждался, проводил почти ежегодные конгрессы, давил крамолу и дух свободы везде где только возможно, нечаяно ослабив тем свою родную империю. Если при угрозе Наполеона ни чехи, ни венгры не помышляли о «предательстве», и не велись на лозунги «свободы», храня верность, то под управлением гениального князя заволновались все.