Страница 33 из 50
Глава 28
Глава 28 Кто в Фельтен, а кто и остался
Вот и ещё один день прошёл…
Когда я с плаца в лазарет вернулся, меня там ожидал пациент.
Прапорщик. Фамилия у него ещё такая интересная — Окаевский. Почему я фамилию прапорщика запомнил? Земляк он Василия Сабанцева. Нашего знаменитого великана-знаменщика. Василий — вятский, и прапорщик — вятский. По Василию я его фамилию и запомнил.
Кстати, сам Василий у дверей в лазарет стоял, когда я в него входил. С ноги на ногу переминался. Я ещё подумал, что он тут делает? Заболел старший унтер? Сейчас мне понятно стало — земляка он сюда проводил. Беспокоится. Ну, это — понятное дело. На чужбине, земляк — как близкий родственник.
— Что с Вами случилось? — задал я вопрос офицеру.
— Плохо что-то мне доктор… В горле всё заложило, кашляю.
На дворе лето, а у него горло заложило… Кашляет ещё. Ну, сейчас посмотрим земляка знаменщика…
Так, на испанку не похоже. Это — главное. Ну, а горло я ему сейчас полечу…
С Окаевским я долго не задержался и к себе в казарму пошёл.
Солдаты не спали, хотя — пора уже. Туда-сюда бродили, группами собирались, что-то между собой обсуждали.
В бараке офицерского собрания все окна горели. Гадать не надо — там опять совещались.
Я отправился спать, а как позже мне стало известно, таких как я — немного было. Что руководство бригады, что нижние чины — всю ночь напролет головы ломали. Офицерский состав думал, как завтра с утра побольше подчиненных в Фельтен увести, а в головах солдат тревожные мысли бились — остаться тут, уйти из Ля-Куртина, остаться, уйти, остаться, уйти… Хоть и царя уже нет, солдатский комитет большую силу имеет, а — боязно. Как бы чего не вышло…
По первому свету в Фельтен один за одним потянулись офицеры, их денщики, вестовые. Последние, тоже, вроде, нижние чины, но — в большинстве своем — сознательные. Послушные власти. Им-то не на первой линии в окопе сидеть…
За офицерами с их челядью последовали подпрапорщики и фельдфебели, писари из штаба, подчиненные Рязанцева и прочая нестроевая команда.
Нашлись и сознательные из стрелков, пулеметчиков, разведчиков. Примерно четвертая часть бригады перекочевала из Ля-Куртина в Фельтен. В лагере остались всё больше окопники, нанюхавшиеся пороха по самые ноздри.
Друг мой, Рязанцев, тоже в Фельтен уходил. Вид у него при этом, был какой-то виноватый. Он уходил, а меня здесь бросал.
— Ухожу я, Иван Иванович. Не хочу с властью ссорится. Семья у меня…
— Пустое, Никифор Федорович…
Уходя, интендант даже пару раз оглянулся. Потом, ещё и остановился и рукой мне помахал.
Ля-Куртин не пожелало покинуть и несколько офицеров. Я — тоже. Куда я больных брошу? Они у меня почти все неходячие, а транспорт для перевозки больных в Фельтен никто и не подумал предоставить. Да и нельзя их сейчас никуда тащить — испанка, это вам не фунт изюму.
Младших-то врачей мне так и не прислали, нет мне замены.
Как сознательные из Ля-Куртина ушли, дисциплина в нём… наладилась! Солдатский комитет даже постановил занятия возобновить. За их проведение стали отвечать ротные комитеты.
Разработан и утвержден был месячный план. В нём — часы подъема команд и рот, время приема пищи, занятий, отдыха, общей вечерней поверки, занятий словесностью. Да, да — даже это учли члены солдатского комитета.
Строжайшим образом было запрещено пьянство, ссоры с местным населением. За кражу, даже мелкую, постановили предавать провинившегося военно-революционному суду, который был организован в лагере.
Я только от удивления глазами хлопал. Откуда всё такое?
Мне тоже пришлось график набросать — в семь утра полевые занятия у рот начинались и надо им было выделить медицинское сопровождение. Хотя бы — младшего фельдшера.
Мои подчиненные пытались возмутиться, но фельдшер, что в солдатский комитет входил, только брови нахмурил, тут же все шелковые стали.
Вот она — военно-революционная дисциплина.
Как только нижние чины с утра до ночи заняты стали, прекратились всякие неполадки. Караулы опять как раньше начали выставляться, на часы назначенные спать в будочке перестали…
В солдатских казармах при входах стояли опрятно одетые дневальные, винтовки в пирамидах поблескивали.
Даже наш Мишка, медведь в Сибири купленный, вёл себя тихо, не воровал у солдат спиртное.
В Ля-Куртин зачастили делегации из французских солдат и рабочих. Откуда-то все узнали, что русские солдаты сами, без офицеров, в лагере образцовый порядок навели. Выполняют нижние чины все распоряжения солдатского комитета, даже театр в лагере организовали. Почти ежедневно по вечерам солдаты чинно-благородно присутствовали на представлениях, как-то сами собой организовались хоровой и музыкальный кружки. Инструменты у нас имелись, те, что нам парижане подарили.
Французские солдаты увозили с собой из нашего лагеря «куртинский душок», распространяли его в своих частях. Многим это вышло боком — командование их выявляло и безжалостно рассылало на далёкие острова и в другие плохие места. Мне это стало известно уже только через несколько лет, а сейчас я на происходящие дела ходил и дивился.
Французское командование жестко потребовало от русского убрать «куртинскую заразу» в Россию или укротить бунтовщиков. Причем, нещадно, так, чтобы в дальнейшем никогда такого и в помине не было…