Страница 17 из 18
Лёша помрачнел, отвёл глаза в сторону. Затем вообще поднялся из-за стола и отошёл к окну, встал к ней спиной. Такой реакции Мика от него не ожидала.
Мелькнула мысль: может, бабушка вчера верно сказала про него? Да ну нет! Абсурд. Они с Лёшей просто друзья, близкие, хорошие, но ничего такого между ними никогда не было. Это же видно. Вон как на неё Колесников смотрит – как мужчина на женщину. А Лёша – как человек на человека. Да и просто такое всегда ведь чувствуется каким-то внутренним чутьём. А рядом с Лёшей на душе полный штиль, с ним легко, тепло и уютно. Она вон его даже ни капли не стесняется. Да и ведёт он себя с ней только как друг, ни разу ни единого намёка, ничего… Но почему сейчас вдруг так прореагировал?
Лёша молчал, глядя во двор, опершись руками о подоконник. Если бы не заметное напряжение в мышцах, можно было подумать, что он забыл о ней. Отвлёкся, задумался о своём.
Молчание затянулось, стало неловким и тягостным. Озадаченно глядя ему в спину, Мика неуверенно забормотала:
– Не знаю, почему так… Может, из-за того, что он вот с Верой так поступил, потом – с Соней… Может, это подспудный страх, что он меня типа тоже поматросит и бросит, – на этих словах Мика усмехнулась. – Глупо, да?
Не сразу, но Лёша всё-таки отозвался.
– Нет, не глупо, – глухо сказал он. – Наоборот…
Потом повернулся, посмотрел на неё почему-то виновато, как показалось Мике. А ещё показалось, что он хочет что-то сказать, но сомневается. Или, может, что-то его останавливает.
– Лёш, что с тобой?
– Да нет, ничего… – покачал он головой, а сам ещё больше нахмурился. А потом, похоже, всё-таки решился. С шумом выдохнув, произнёс:
– Мика, послушай меня как друга: не ходи с Женькой ни на какие свидания, вообще забей на него. Не стоит он тебя.
Мика растерянно сморгнула. Холодком по спине пробежало нехорошее предчувствие, и вместе с тем внутри всколыхнулось упрямство: почему это?
Наверное, это отразилось в её лице, потому что Лёша, не дождавшись следующего вопроса, сказал сам:
– Я как бы не должен был тебе этого говорить. Если наши узнают, сочтут, что я трепло. Но молчать я тоже не могу. Лучше уж тебе заранее узнать, пока ещё ничего…
– Лёша, ты о чём? – перебила она его.
– Поспорил он на тебя, Мика…
19
Мика растерянно посмотрела на Лёшу, но тот отвёл взгляд, словно говорить об этом было ему неудобно.
– В смысле – он на меня поспорил?
– Ну как обычно на девчонок спорят? Но точно, как и что там было, я не знаю, это всё не при мне случилось.
– И когда он поспорил? – не своим, каким-то глухим и бесцветным голосом спросила Мика.
– Вчера. Перед соревнованиями. Ну или пока они в «Старт» шли. Честно, будь это при мне, я бы такого не допустил. Но мы как раз с тобой в то время были…
– Так откуда же ты знаешь, раз тебя с ними не было? – вырвалось у Мики. Зачем она так с ним? Уж Лёша бы точно придумывать такое не стал.
– После соревнований кто-то из пацанов, кажется, Жоржик, сказал, что, типа, оригинальные у Онегина методы добиваться цели. Ну, это о том, что он в тебя мячом попал. Ну, может, не именно этими словами, но смысл такой. Пацаны стали на эту тему стебаться. Я спросил, о чём они. Ну они и просветили насчёт спора. Мол, кто-то про тебя сказал, что ты… не такая, как все, что к тебе подкатить нереально. А Женька сказал: "Пфф. Да запросто".
Лёша запнулся, помолчал, будто колебался, затем, густо краснея и спотыкаясь на каждом слове, всё же договорил:
– Ещё сказал, что ты… такая же, как все и тоже… ну, типа… с ним… переспишь. Вот.
От горечи и унижения щёки полыхали, а горло перехватило словно удавкой. Какой же он подонок!
– И на что он спорил? С кем? – сглотнув, еле слышно произнесла Мика. Она и сама не знала, зачем всё это выспрашивала. Для чего ей эти унизительные подробности? Какая, собственно, разница?
В груди образовался ком, едкий тяжёлый сгусток. Медленно и неотвратимо он разрастался, пульсировал, давил, затрудняя дыхание и причиняя физическую боль.
– Да ни с кем конкретно, с нашими пацанами. А на что поспорил – этого я не знаю. Не спрашивал.
С минуту она всё ещё сидела внешне бесстрастная, но уже чувствовала, как внутри зреет истерика, колотится, бьётся, пытаясь прорваться наружу. Какой же он подлец, какой лицемер!
А самое обидное, что он ведь и в самом деле сумел её увлечь. Причём так легко и быстро. Ему даже напрягаться особо не пришлось. Пока она вздыхала о нём и грезила, он самодовольно посмеивался над ней. Дура! Тысячу раз дура! Как же стыдно! И как больно…
Внутри будто что-то надломилось, треснуло, и вот уже вся выдержка рассыпалась в крошево. Лицо исказилось, подбородок безвольно задрожал, слёзы навернулись на глаза.
Лёша тут же подскочил к ней, присел рядом на корточки, взял за руку, что-то приговаривая, но она не слышала слов. Она захлёбывалась слезами, подбирая их рукавом, но они тут же набегали снова, крупные, солёные и такие унизительные…
Боже, как стыдно, что Лёша видит ей такой…
А Лёша терпеливо ждал, когда она успокоится. Когда всхлипы стали реже, подал воды.
– Извини, что я… тут так расквасилась… – заикаясь, произнесла Мика. Послушно приняла стакан, отпила глоток, но руки ещё дрожали, а зубы постукивали о край.
– Это ты извини. Жестоко было так на тебя всё вываливать, но… если бы ты узнала позже, было бы ведь ещё хуже.
Мика удивлённо воззрилась на него.
– Тебе не за что извиняться. Наоборот, спасибо, что сказал, что предупредил.
Её передёрнуло от одной мысли, что она могла стать очередным трофеем этого подонка Колесникова, а так бы и было, если б Лёша не рассказал заранее про спор. Про постель он загнул, конечно, ни за что бы она с ним спать не стала, но вот влюблённой дурой точно себя выставила бы.
Одно лишь то, что они обсуждали её в таком ключе, делали ставки, словно она не живой человек, а объект или вещь, уже оскорбляло и ранило. Но ещё хуже делалось, стоило ей представить, как завтра-послезавтра и ещё неизвестно сколько времени она бы в счастливом неведении улыбалась этому подонку, позволяла бы себя обнимать, касаться, может даже целовать, бегала бы к нему на свидания, его слова принимала бы за чистую монету, тогда как все наблюдали бы всё это со стороны, обсуждали за глаза, смеялись над ней, смаковали её позор…
Такая тошнота накатывала, и всю буквально корёжило изнутри. Как же это подло, как жестоко… Ну за что он так с ней? Что она ему плохого сделала?
Слёзы высохли, и хотя веки ещё жгло, а внутри по-прежнему было больно и гадко, словно там разлилась едкая горечь, внешне она будто окаменела.
– Мне так жаль. Убил бы его, – пробормотал Лёша.
– Так ты поэтому на него вчера злился?
– Угу, – кивнул он. – Но ты всё равно не принимай близко к сердцу. Дело же не в тебе. Просто он вот такой… Сама посуди: сначала Веру бросил, потом – Соньку. Так это же, кстати, не первый у него спор. Ещё два года назад наши пацаны как-то забились, что сумеют развести какую-нибудь левую девчонку из сети на селфи топлес. Он, правда, сначала отказался участвовать. Я тоже отказался, – поспешно уточнил Лёша. – Мне такие глупости ни к чему. А он почему не стал – не знаю. Фыркнул, типа, детский сад. Но когда ни у кого из наших не получилось, их, короче, девчонки послали лесом, тогда он решил показать мастер-класс. Написал одной наобум. Той, которую до этого Жоржик пытался окучить, а она беднягу жёстко обложила и отправила в чс. Ну а Онегин с ней где-то полдня переписывался. А потом перед физрой достал телефон и сказал пацанам: "Учитесь, девочки". Ну и показал, что она ему прислала-таки селфи.
– Какой кошмар… фу…
– Ну. Правда, ума у него хватило никому эту фотку потом не пересылать и не сливать, хотя Жоржик и кто-то ещё из наших прям просили, умоляли. И той девчонке написал, чтоб больше так никогда не делала. Но всё равно видишь, какой он. Никто ему не нужен. Ему нужны только победы, чтобы тешить своё эго. И чем красивее девчонка, чем неприступнее, тем круче победа. А ты такая…