Страница 10 из 58
Восковатов посмотрел на Асмик, как бы ища в ней защиту.
— Ну, скажите на милость, любимая девушка? Мне же шестьдесят восьмой минул…
— А, мальчишка, — безапелляционно заключила бабушка.
В дверях купе встала молоденькая, краснощекая проводница.
— Что, ваша собака не кусается? — спросила она.
— Еще чего, — ответила бабушка. — А вы что, собак боитесь?
— Очень, — призналась проводница.
Бабушка подняла кверху палец.
— Бойтесь плохих людей, — наставительно произнесла она. — А собак бояться не следует, ибо четвероногая подлость никогда не догонит двуногую.
— Великолепно сказано, — одобрительно заметил Восковатов.
Проводница оглядела сидевших в купе.
— Какие розы, — восторженно сказала она. — Одна к одной!
— Вам нравятся? — спросила бабушка.
— Еще бы!
— Так возьмите их себе. Сергей Арнольдович, преподнесите девушке розы. Вот кому они подойдут как нельзя лучше!
— Спасибо, — ошеломленно сказала проводница, — большое спасибо. Только зачем вы это мне?
— Сколько еще времени осталось? — спросила бабушка. — Клянусь честью, по-моему, мы сейчас отправляемся.
— Через шесть минут, — испуганно проговорила проводница. — Совсем забыла…
Асмик и Восковатов вышли на перрон, глядя на бабушку, стоявшую у окна. Бабушка громким басом приказывала Восковатову проводить девочку, то бишь Асмик, хотя бы до метро.
Асмик отвернулась, быстро вытерла глаза. В каждом расставании, даже в самом коротком, заключено зерно горечи. Ведь и короткое прощание может обернуться вечной разлукой, и тогда слово, сказанное наспех, и торопливый взгляд, и улыбка уже обретут в памяти иное, глубокое, ничем не изгладимое значение.
И Асмик с жадностью и неистребимой нежностью и любовью к бабушке смотрела на ее лицо, на худые руки, на седые, чуть колеблемые легким ветром коротко стриженные волосы.
— До свидания, бабушка. До свидания, до скорой встречи!
Поезд тронулся. Перебивая стук колес, послышался уже ставший знакомым лай Ленивца. В окне заметался белый платок. Бабушка долго махала им, до тех пор, пока поезд не скрылся вдали.
Асмик обернулась к Восковатову. Старик задумчиво смотрел вслед поезду.
— Странное дело, — сказал он. — Когда-то мне думалось, что она играет в оригиналку и сама втянулась в эту игру и уже не может иначе.
— Она не умеет играть, — несколько высокомерно ответила Асмик.
— Теперь я это тоже понял, — сказал он. — Ведь это поистине великой души человек. Вы даже сами не понимаете, какая душа в этом хрупком теле!
— Понимаю, — ответила Асмик. — Почему вы думаете, что я не могу понять?
10
Асмик получила у портнихи черное платье и по привычке начала дома сама перешивать его.
Она отпустила подол, заложила на талии складочку и пришила вместо английского другой воротничок — кружевной, кремового цвета.
Эти кружева хранились у нее с незапамятных времен, она гордо говорила о них: «старинный валансьен» — и решительно не знала, куда их приспособить. Но вот час настал — и она приспособила.
Потом примерила платье. В зеркале отражались ее красные, всегда как бы с мороза щеки, курчавые волосы, блестящие, словно смородина после дождя, глаза.
Асмик обычно говорила:
— Невнимательные люди считают, что у меня черные глаза, а на самом деле — темно-карие.
Она разгладила на себе платье обеими руками.
«Если бы сбросить килограммов пятнадцать…»
Она не любила унывать. Что ж, кому-то надо быть и толстым.
Вечером Асмик надела новое платье, нацепила огромные клипсы из черного стекла, которые ей бессовестно продали за агаты чистейшей воды, смочила волосы под краном и туго-натуго завязала марлей, чтобы лежали лучше.
Зазвонил телефон. Это была Туся.
— Я готова, — сказала Асмик. — Сейчас наведу красоту, и все.
— Где встретимся? — спросила Туся.
— У метро «Белорусская».
— Хорошо, значит, ровно в семь.
— Ровно в семь, — подтвердила Асмик.
В половине седьмого к ней пришла хорошенькая светлоглазая Ляля Шутова, ординатор отделения. Лялины глаза казались совершенно светлыми: в них стояли, не проливаясь, крупные слезы. Она вынула из сумочки два билета.
— Вот, — пролепетала Ляля. — Сегодня в консерватории «Реквием» Моцарта. И он меня ждет под Чайковским, а я…
Голос ее оборвался. Пальчиком осторожно она смахнула слезы, сперва с одного глаза, потом с другого.
— Кто тебя ждет? — спросила Асмик. — Сам Моцарт? Тот, который Амадей да еще Вольфганг?
— Вы все шутите, — несколько театрально произнесла Ляля.
— Ну что там еще? — уже серьезно спросила Асмик. — Дежурство?
Ляля кивнула. По левой щеке ее поползла одинокая слезинка.
Асмик сняла марлю с волос, и они мгновенно встали торчком, словно обрадовались, что вырвались из плена.
Лялины глаза просияли.
— Я знала, Асмик Арутюновна, вы не откажете мне…
Через минуту Ляля уже улыбалась и весело щебетала о том, как она любит «Реквием», он такой грустный и торжественный, и Виталий тоже любит «Реквием», и он ждет ее у памятника Чайковскому и думает, наверно, она уже не придет, а она тут как тут, и как же все хорошо получилось.
— Беги, — сказала Асмик. — Я буду к восьми…
Озабоченно покосилась на часы, а когда подняла глаза, Ляли уже не было, словно растворилась в воздухе.
— Теперь надо к Белорусскому, — сказала сама себе Асмик. — А оттуда в больницу.
Она сняла новое платье, надела вязаную кофточку и старую, блестевшую от долгой носки юбку.
Со вздохом облегчения освободила уши от клипсов.
Выйдя в коридор, постучала соседке.
— Эмма Сигизмундовна, если кто будет звонить — скажите, я в больнице на дежурстве.
Эмма Сигизмундовна приоткрыла дверь, скривила круглую кошачью мордочку.
— У вас что ни день — дежурство, дорогая моя, — пропела она. — А где же личная жизнь?
— Все впереди, — на ходу ответила Асмик и быстро сбежала с лестницы.
Туся ждала ее около старого входа в метро.
Завидев Асмик, она молча, укоризненно протянула ей руку, на которой блеснули часы: двадцать минут восьмого.
— Знаю, знаю, — отдуваясь, сказала Асмик. — Я прибежала сказать, что не пойду.
Туся изумленно уставилась на нее:
— Почему?
— Дежурю.
— Начинается, — сказала Туся.
— Вот так вот. — Асмик распахнула воротник пальто, ей было жарко. — Всем привет!
— Сумасшедшая, — сказала Туся. — Так ты только для этого и прибежала сюда?
— У тебя же нет телефона, — бросила через плечо Асмик и помчалась догонять троллейбус.
Спустя час она позвонила Михаилу Васильевичу, отцу Сережки.
— Ах, Асмик, — сказал он. — Креста на тебе нет.
— Что ж поделать, — виновато ответила она. — Дежурство…
А дежурство было и в самом деле беспокойным. В седьмой палате лежали три женщины после операции, всех троих оперировали примерно в одно время, и теперь, когда уже кончилось действие эфира, они громко стонали и все время звали к себе то дежурную сестру, то врача.
В четыре часа утра привезли молодую женщину с грудным ребенком. У женщины случился перекрут кисты, ее надо было срочно оперировать, а ребенок был пятимесячный, и женщина через силу покормила его, и ее отправили прямехонько в операционную, а ребенка в специальное отделение для детей.
Работала Асмик, как обычно, без спешки. Поверх белой марли, прикрывавшей лицо, сверкали ее глаза, и, повинуясь глазам Асмик, понимая каждый ее взгляд, операционная сестра быстро и точно подавала ей то скальпель, то кровоостанавливающие зажимы.
У молодой женщины было великолепное тело — белое, упругое, с превосходной мускулатурой, с хорошо развитым брюшным прессом: просто обидно было уродовать такой скульптурный живот продольным швом, и Асмик постаралась — сделала косметический шов, тонкий и ровный, который со временем станет совсем незаметным, — по Пфаненштилю.
Это заняло больше времени, зато когда-нибудь молодая женщина вспомнит ее добрым словом за такой шов…