Страница 45 из 49
Отсюда ты вступаешь на новый Скорбный путь. А покинув зал, я, казалось, вернулся в чем-то уже измененный мир. И трава вроде бы та же самая, и деревья… На лужайке, что простиралась у здания Исторического музея, подле двухвесельной лодки расположились дети. Экскурсовод пояснял, что именно в этой лодке из Дании выбралось шестьсот евреев. Лодка тайно доставляла их с берега на рыбацкие суденышки, а те переправляли евреев в нейтральную Швецию.
Дети слушали, не переставая есть мороженое. Рядом маячили два израэлита с автоматами. Они охраняли детей от террористов, строго соблюдая инструкцию – любой табунчик ребят должен охраняться. Солдаты тоже ели мороженое – жара для всех жара.
– А правда, что датский король носил желтую звезду? – спросил какой-то мальчуган.
– Правда. Король сочувствовал евреям и носил желтую звезду, – ответила экскурсовод. – Не вздумайте оставлять на траве стаканчик от мороженого!
– Знаем! – дружно ответили дети.
Барельеф на стене Исторического музея являл символ Катастрофы, Сопротивления и Восхождения в Эрец-Исраэль.
А в самом музее… Фотографии, макеты, подлинные вещи, письма, обращения, религиозная атрибутика, печи крематориев, овраги, набитые трупами, детские, с надеждой глядящие глаза, зондеркоманды… Демонстрационные залы кинофотодокументов… И вновь массовые расстрелы, газовые камеры, крематории, горы детских ботиночек, горы очков, горы зубов, тюки человеческих волос…
Как от этого спастись? Куда идти на непослушных ногах – кажется, что ты попал в лабиринт, где стены источают смерть…
Бал некрофилов…
Суконные лица убийц…
Убегаю от всего круглым коридором, символом подземной магистрали Варшавы, по которым пробирались участники восстания в гетто. По грудь в воде, по грудь в нечистотах большого города…
Зал Имен. В память тех, от которых не осталось ничего, кроме пепла. Любой из ныне живущих, кто знает что-либо о несчастных, может вписать известные ему сведения в «Лист свидетельских показаний». Мощный компьютер содержит данные о более чем трех миллионах людей.
Мемориальная синагога. Построена в память о всех богоугодных домах, разрушенных в войну: простое сооружение с вытянутым залом, стены которого напоминают камни Стены Плача.
Архив мемориала «Яд-Вашем» насчитывает более пятидесяти миллионов единиц хранения – самое обширное в мире хранилище документов Катастрофы.
Библиотека Мемориала – семьдесят пять тысяч томов на пятидесяти языках мира, тысячи периодических изданий с материалами о нацизме, антисемитизме, неонацизме. Материалы – от первого суда над фашизмом в Краснодаре в 1943 году до Нюрнбергского процесса. Суд над Эйхманом. Словом, все, что хоть как-то касалось судьбы евреев в те страшные годы…
И все это лишь половина содержимого мемориала.
Вторая половина находится под открытым небом на обширной территории.
Аллея Праведников. Здесь по обе стороны дорожки, ведущей к музею, посажены деревья руками людей разных национальностей, руками тех, кто спасал евреев. Звание «Праведников Мира» присваивает специальная комиссия из авторитетных лиц и организаций. Они рассматривают документы, приглашают Праведников в Израиль, вручают специальную золотую медаль. Более шести тысяч человек удостоены этой медали, а тот, кто посетил Израиль, оставляет памятное дерево с мраморной доской, увековечивающей его имя. Венчает аллею Праведников памятник Неизвестному Праведнику…
Сложно перечислить все скульптуры мемориала. Но один монумент не могу не упомянуть. В 1966 году я, автор романа, переведенного на польский язык, приехал в Варшаву по приглашению издательства. И от своей переводчицы узнал о существовании Музея восстания Варшавского гетто. Впервые, воочию узрев, что происходило в те годы, я, потрясенный, решил оставить запись в книге отзывов. Склонившись над листом, я уловил за спиной тяжелое дыхание. Обернулся. Высокий старик в датишной кипе смотрел на меня усталыми глазами – тот самый старик, что дежурил при входе в музей…
– Вы пишете по-русски? – проговорил он. – В этой книге нет записей на русском языке.
Перелистав несколько страниц, я убедился, что старик прав.
– За много лет работы в музее я не могу припомнить, чтобы сюда приходил человек из России. И тем более отважился внести пару слов в книгу отзывов. Или вы не знаете об этом, или вы отважный человек. Я пережил Варшавское гетто, хотя сам родом со Львовщины… Скажите, почему сюда не заглядывают русские? Те, кто принес людям победу в той войне.
Я пожал плечами.
– А я вам скажу. Ваш коммунизм – оборотная сторона фашизма. В банке оказалось два скорпиона, и один другого загрыз.
Произнести подобное в Варшаве в 1966 году было столь же опасно, как и в России. Да и несправедливо, как мне тогда казалось. У старика сдали нервы.
– Вы были у памятника Рапопорта? Нет? Конечно, ваши люди обходят тот памятник, как холерный барак.
И он отвел меня на площадь к памятнику скульптора Рапопорта. Памятник соорудили из скалы, которую Гитлер собирался поставить на Красной площади в Москве. Он состоял из двух частей. Первая – «Восстание в гетто», вырубленная в куске гранита группа людей: старик, женщина, мальчик и мужчина. Открытые лица мужественных и обреченных. Особенно поразил меня старик с ликом пророка Моисея…. И вторая часть – «Последний марш» – горельеф с изображением скорбной колонны идущих на убиение…
– У этой скульптуры весной, в годовщину Восстания, играет военный оркестр Армии Войска польского, приезжают люди со всего мира отдать дань памяти погибшим в гетто… кроме Советского Союза. – Мой провожатый смотрел с детской обидой на узком морщинистом лице.
Мне было стыдно. И свой стыд я донес до нашего посольства в Варшаве, где на одном из этажей притулился кабинетик атташе по культуре товарища Новикова.
То т посмотрел на меня, не скрывая досады, и ответил, что подобный вопрос не принято поднимать в стенах посольства. Я настаивал. И Новиков со вздохом признался в том, что ни черта не понимает в нашей национальной – «считай, еврейской» – политике. Что несколько лет назад правительство СССР «делегировало» на праздник Восстания Варшавского гетто какого-то полковника «еврейской национальности», Героя Советского Союза. Тот возложил к памятнику Рапопорта букет гвоздик. «Что творилось на площади! – продолжал очень культурный атташе. – Люди плакали, кричали «Ура!». Несли полковника на руках… Узнав об этом, Москва прислала циркуляр – отменить впредь подобные выступления. Почему?! Никто не мог понять. Извините, но мне кажется, что любое педалирование еврейской темы представляют ТАМ как прорыв в советскую идеологию. Хотя дипломатически – явный прокол. Да и политически тоже».
«Это называется антисемитизмом, – проговорил я. – А прокол чисто человеческий…»
Новиков оглядел плотно прикрытые двери и поинтересовался, когда я собираюсь в Москву. К его чести, никаких санкций после «столь легковесных замечаний» я в дальнейшем не почувствовал…
И вот спустя четверть века я вновь стою у памятника Рапопорта в Иерусалимском мемориальном музее «Яд-Вашем». Что это – копия? Или тот же памятник, переданный или проданный правительством Гомулки, что, как известно, лихо продемонстрировало во времена «зрелого социализма» свое отношение к проклятому «вопросу» человечества. Не знаю, а надо бы узнать…
И в тишине может быть ТИШИНА… Когда кажется, что воздух проникает в легкие рваными кусками, а горло каменеет от спазм. И ты глохнешь от тишины.
Я вхожу в мемориальный сад Детей.
Жила семья Шпигель – отец Аврахам, мать Эдита и мальчик Узиэл. Видимо, семья жила в любви и согласии. Пришли фашисты, и все кончилось. На железнодорожной станции польского городка Освенцим семью разделили. Все, что осталось от мальчика – горсть пепла, – перемешалось с пеплом полутора миллионов детей. Родители чудом остались живы, нашли друг друга. Они уехали из кровавой Европы в Америку. Разбогатели. И в память о своем Узиэле, в память о всех безвинно убиенных детях построили сад Детей – самое печальное сооружение из всех печальных сооружений мемориала.