Страница 22 из 49
Увлекшись, мы всей хорошей компанией вступили на какую-то барахолку, где сгрудились старые телевизоры, велосипеды, холодильники, детали автомобилей, банки с красками, трикотаж… Владелец богатства, небритый араб в кепке и с золотыми зубами, повис на нас тяжелой колодой. Быстрыми глазами он усекал любую вещь, на которой неосторожно задерживался наш взгляд, и тотчас предпринимал попытку всучить ее нам, сбрасывая цену до неправдоподобия. И не было конца его лавчонке, словно мы попали в лабиринт… Спасибо Ольге: схитрив, она купила какую-то безделицу за полшекеля, тем самым вызволив нас из плена.
Очутившись на набережной, мы особенно оценили прелесть свободы. Море поблескивало сквозь ребра корабельных мачт. Яхты, подобно декоративным рыбкам, лепились к бордюру пристани, точно их подманили кормом. Столики кафе яркими красками живописали набережную. У парапета дремали лошади, запряженные в карнавальные средневековые кареты. Мы присели в «холодке» за столик, что таился под развесистой сосной. Появился официант-негритенок. В белоснежном жокейском наряде он выглядел уморительно со своей серьезной и услужливой физиономией.
– Эфиопские евреи придают Израилю облик колониальной страны, – произнес приятель, заказывая какой-то диковинный напиток. – Чувствую себя рабовладельцем.
– О да! – со значением подхватила Ольга.
Мы рассмеялись. Она действительно трудилась «как на плантации» – с раннего утра занятия в ульпане, потом несколько часов «бебиситтерства» – посиделки с чужим ребенком, потом какие-то курсы, потом собственное хозяйство. И так каждый день. Благо сегодня пятница, после полудня наступает благословенное время субботы…
– Любовь – страшный омут, – изрек я, ехидно повязав взглядом приятеля и его молодую супругу.
– Именно, – отозвалась Ольга. – Что я Израилю, что мне Израиль. А все он! Быть женой еврея – это не только любовь, но и миссия, жертвоприношение.
– Верно, – довольно подхватил приятель. – Какого черта евреи тащат сюда своих русских жен. И наоборот.
– Нет, серьезно. Быть женой закомплексованного человека – это памятник себе при жизни. И еще этот теплый гарусный жилет. Скажите, может нормальный человек носить в такую теплынь шерстяной жилет?
– Может, – решил приятель, обволакивая нас мягкой улыбкой не очень здорового человека. Он не сердился на жену, зная истину их отношений.
– Так как все-таки твое здоровье? – с маниакальным участием повторил я свой вопрос.
Приятель поморщился:
– Лучше поговорим об израильской медицине. Лучшей в мире медицине. Здесь могут все – от трансплантации органов и целых полостей человеческого организма до создания банка крови, – и, заметив удивленный изгиб моих бровей, повторил: – Да-да. Банка крови.
– Ничего особенного, – фыркнула Ольга. – Банк крови! Консервируют донорскую кровь. Что тут особенного? По телевизору прошла передача, настоящее шоу. Какая-то хасидка рожала каждый год по ребенку, обладая редчайшей кровью с особыми антителами, присущими только ее организму. У нее отбирали кровь в промежутках между родами, накапливали, а во время очередных родов возвращали.
– Ну и что тут особенного? – не понял я. – Обыкновенное донорство.
– В том-то и дело, – подхватила Ольга. – Подняли такой шум, словно остальной мир все еще сидит на деревьях.
– Молчи, женщина! – шутливо прикрикнул приятель. – Знаешь, если бы не моя русская жена, я понятия бы не имел, что такое Израиль.
– Неправда, я полюбила эту страну, – всерьез произнесла Ольга. – Но многого не могу принять. Или я не понимаю, или слишком привыкла к нашим российским традициям.
– Вообще для нашего брата тут многое не понятно, – согласился приятель. – В той же медицине. Скажем приезжает «скорая помощь», но… без врача. Только полицейский и санитар. Видите ли, время врача дорого стоит, врачу невыгодно тратить его на дорогу. Дальше. За вызов «скорой» надо заплатить восемьдесят шекелей, помимо страховки, из своего кармана. Лишний раз и не вызовешь. Далее. Прибыв в больницу, даже по «скорой», можно несколько дней пролежать, дожидаясь осмотра врача… Опять им некогда.
– Точно как у нас, – вставила Ольга.
– Да, но это же Израиль. Государство врачей и скрипачей.
– И фирмачей, – вновь вступила Ольга. – Любые медицинские процедуры стоят больших денег.
– Зато все на уровне. – Мне стало обидно за Израиль. – А хорошо вас лечили в России бесплатно?
– В России снимают кардиограмму в любой поликлинике. И бесплатно, – перекинулся на сторону своей родины приятель. – А здесь я пролежал в больнице пять дней, пока мне сняли кардиограмму, хоть и поступал как кардиобольной. Кстати, не в каждой поликлинике могут снять кардиограмму, нет аппаратуры. И вообще в больницу прямиком не попасть – только через поликлинику…
– В России теперь тоже так, – вершила справедливость Ольга. – Больница получает от поликлиники деньги за каждого больного.
– Вообще-то говоря, мне не повезло с больничной кассой, – продолжил приятель. – Тут система медицинского страхования, как во всех порядочных странах. Понятное дело: современная медицина – наука и промышленность, а это стоит денег. Не так-то просто попасть в богатую больничную кассу, скажем в «Маккаби». Там даже поликлиники хороши, не говоря уж о больницах. А мне не повезло, я попал в кассу «Гистадрут», там все на порядок ниже, больница – настоящий постоялый двор. Кстати, люди лежат в коридорах. Но не протестуют, привыкли – эмигранты из России.
– Надо постараться попасть в «Маккаби», – сказала Ольга. – Не так просто, надо найти покровителя. А еще лучше – частные клиники, там вообще… Наглядный пример достижений социализма и капитализма. Гистадрутовские больницы – результат соцреализма.
– Тем не менее операции там делают не хуже, чем в капиталистических больницах, – вставил приятель. – И самые сложные. Техника везде на высоте. Но жалуются, что не хватает врачей.
– Врачей у них не хватает! – проворчал я. – Из одной России приехали десятки тысяч врачей. И каких врачей… Так ведь не подпускают и близко к больницам, боятся конкуренции. Придумали такие экзамены. Мало им ришайона, подтверждающего советский диплом. И что люди месяцами ждут этот злосчастный ришайон? Говорят в министерстве мешками лежат запросы о выдаче ришайонов, компьютеры не справляются.
Если оторваться от заманчивой перспективы коммерческой медицины с точки зрения личного обогащения отдельных ее представителей – преуспевающих врачей, ученых, промышленников, работающих с медицинской аппаратурой, то медицина в Израиле теряет свое еврейское начало. Волна секуляризма размывает гранитные берега веры, и с этим ничего нельзя поделать.
Евреи диаспоры, полагая, что Израиль как государство является оплотом классического еврейского мышления, сложившегося на протяжении тысячелетий, не представляют, что они теперь имеют дело с государством, во многих своих проявлениях светским и только светским. И если государство хочет выжить в суровой конкурентной борьбе, оно и должно быть светским. А всплеск религиозного самосознания, как единственная форма существования еврейства, – это заблуждение. И заблуждение опасное. И не надо полагать, что понятие мицвы, то есть богоугодной благотворительности, должно быть основой израильского здравоохранения. Это заблуждение. За все надо платить. Ибо труд врача, как и каждый иной труд, должен оцениваться. Только государство, которое не выделяет своих профессионалов, может бахвалиться тем, что что-то в этом государстве не стоит денег. Во всяком случае, человечество еще не доросло до того, чтобы такое бахвальство представило истинную сущность строя. И вряд ли доживет до подобного состояния в обозримом будущем. Россия, скажем, в советское время пыталась преподнести бесплатную медицину как достижение общественного строя, но на деле это была липа и вранье. И все это видели… Так почему же Израиль надо разглядывать сквозь те же искаженные очки?
«Ах, как хочется. Все-таки Израиль, страна избранного Богом народа», – сюсюкает кое-кто. Нет! Только тогда Израиль будет несокрушим, если он на основе своей еврейской ментальности построит новое государство. Истории оставьте Историю. Пришел Новый человек. Да, его ум пленяет великая история его народа, но тем не менее он уже не тот еврей, которого описывал Шолом-Алейхем, – еврей, вызывающий жалость. А жалость не лучшая форма отношений между людьми, жалость унижает человека, делает его существом второго сорта. Человека возвеличивает достоинство, равенство среди равных. И этого добились евреи, пройдя через испытания и создав светское государство…