Людовик IX Святой

Поучительная история и красноречивый комментарий одного из монахов Сен-Дени, рупора королевской политики, который не удержался от преувеличений, противопоставляя знатного и влиятельного Ангерана де Куси и его баронов жертвам, представленным как «бедные люди», хотя речь идет о знатных юношах, родственниках коннетабля Франции, приближенного короля. Но верно и то, что на этом деле, врезавшемся в историческую память хронистов и миниатюристов, лежит печать своеобразных принципов и позиций Людовика Святого-судьи: свести к минимуму феодальную судебную процедуру в пользу королевского правосудия (то, что арест был произведен королевскими сержантами, а не рыцарями, говорит о многом), заставить относиться к верховной королевской власти, выносящей решения, с таким же уважением, как к кутюмам, приравнять правосудие к суровости, а затем смягчить ее снисходительностью, что точно так же соответствовало и королевскому идеалу милосердия, и благосклонности короля по отношению к баронам. Напрашивается вывод, что Людовик Святой разыграл спектакль, прикидываясь непреклонным, чтобы еще больше унизить баронов, а самому еще раз продемонстрировать свою доброту.

Но здесь обозначаются и противопоставляются две системы ценностей (социальных и юридических): феодальное правосудие, творящее произвол тогда, когда преступление, пусть даже незначительное, представляет угрозу potestas, власти сеньора, обладающего или полагающего, что он обладает высшим правосудием на своей земле, и королевское правосудие, в конечном счете тоже пристрастное, но выступающее в силу верховной власти правосудием государя, a fortiori[387] в случае Ангеррана, поскольку тут король лично проявил неколебимую верность этому идеалу правосудия. Он — король — блюститель правосудия, воплощение идеи того, что перед правосудием все равны, — и власть имущие, и отверженные, пусть даже монархическая пропаганда приукрашивает реальность. Впрочем, прогресс в области правосудия далеко не безобиден. Чтобы вынести более или менее лживое обвинение в оскорблении величества (это понятие обретает черты во время правления Людовика Святого[388]), королевское правосудие могло действовать с еще большим пристрастием. При Людовике Святом делал свои первые шаги его внук Филипп Красивый, король процессов об оскорблении величества от имени государственного разума[389]. Но это в будущем, а пока очевидно одно: Людовика Святого поразила и разгневала не просто несоразмерно суровая кара, а то, что юноши были повешены без суда. Король всерьез желал быть гарантом правосудия в своем королевстве. Между прочим, вопреки выводам, к которым пришли некоторые историки, процесс Ангеррана де Куси не был порожден новым инквизиционным процессом, заимствованным у римско-католического права[390], которое королевская власть будет использовать вслед за церковной Инквизицией для вызова в суд обвиняемого даже без иска пострадавшего или его близкого родственника. Напротив, это была традиционная процедура обвинения, допускавшая королевское вмешательство, поскольку аббат Сен-Никола-о-Буа и коннетабль Жиль ле Брен апеллировали к королю.

Дача показаний, введенная римским каноническим правом, коренным образом отличается от прочих судебных традиций: ордалий, или Божьего суда. К последним (испытаниям огнем или водой, из которых обвиняемый должен выйти целым и невредимым, поединкам («gages de bataille»), на которых победителем становился обвиняемый или его соперник), хотя они и были запрещены IV Латеранским собором (1215), все-таки прибегали, особенно в среде знати[391]. Церковь заменила их «рациональными» доказательствами и, в частности, показаниями свидетеля (свидетелей). В свою очередь, в том же направлении вместе с Людовиком IX пошло и государство. Один королевский ордонанс 1261 года запрещает «gages de bataille», заменяя их процедурой дачи показаний и свидетельскими показаниями. Анонимный хронист конца XIII века так говорит о короле:

И да будет вам известно, что всю свою жизнь он терпеть не мог поединков во Французском королевстве между соперниками или рыцарями, причиной которых было убийство или предательство, или наследство, или долги; но все эти вопросы он заставил решать с помощью показаний безупречных людей или людей, верных данному слову[392].

Одновременно с рационализацией судебной практики Людовик добивался и оздоровления практики ростовщической.

В ордонансе, относящемся к 1257 или 1258 году, упоминается комиссия, которой было поручено исправить злоупотребление мерами, предпринятыми ранее против евреев[393].

Не буду вдаваться в детали, но уже одни слова, характеризующие ростовщиков, кажется, свидетельствуют о заметных переменах в королевской политике, направленной теперь не только против ростовщиков-евреев, считавшихся главными знатоками в этом деле, но против растущих рядов ростовщиков-христиан, чьи ссуды в целом представляли собой суммы гораздо большие, нежели ссуды евреев. Соответственно, они и вычитали предварительно большие проценты в абсолютной стоимости, а иногда в цифровом выражении, чем проценты, получаемые евреями. Последние в общем ограничивались ссудами на потребление малых ценностей, но сопровождали их мерами, которые воспринимались как оскорбление: залогами служила одежда, движимость или скот.

Распространение мер против ростовщиков неевреев в то же время, вероятно, ограничивалось иноземными ростовщиками-христианами. Согласно ордонансу 1268 года из королевства изгонялись ростовщики-ломбардцы (то есть итальянцы), кагорцы[394] и прочие ростовщики-иноземцы. В трехмесячный срок они подлежали выдворению из страны, и за это время долговую сумму следовало выплатить сеньору заимодавца. Во всяком случае, купцам разрешалось торговать во Франции при условии, что они не будут заниматься ростовщичеством или иными запрещенными делами. Мотивировка в пользу узаконения этого ордонанса была не морального, а экономико-политического порядка: король рассудил, что вымогательства ростовщиков «сильно разорили королевство», также необходимо было покончить с тем злом, которое, как гласила молва, эти иноземцы творили в своих домах и лавках[395]. Первое, вероятно, знаменует собой начало осознания «национальной» экономической вотчины и экономических границ королевства, — то, что заставит внука Людовика Святого учредить таможни и запретить экспорт некоторых коллективных ценностей, например благородных металлов. Второе тревожит, ибо во имя государственных интересов король предлагает превратить слухи в обвинение. Однако государственный разум уже пробивается[396]. Во всяком случае, эти два ордонанса свидетельствуют, что осуждается именно ростовщичество, а не купцы, будь они иноземцами или даже евреями.

Конец правления Людовика IX был ознаменован важными денежными реформами. Эти реформы были прежде всего вызваны экономическим развитием и распространением денежного обращения. Не буду вдаваться в детали этой стороны дела, чтобы не отвлекаться от личности короля. Остановлюсь на психологических, нравственных и идеологических аспектах этих мер, составлявших часть программы по оздоровлению королевства в религиозном плане. Вернемся к тому моменту, когда речь шла о комплексе идей и действий Людовика Святого как «короля третьей функции», к проблеме того, как население Франции середины XIII века (в том числе король, правящие круги и интеллектуалы) воспринимали то, что мы называем «экономикой».

387

Тем более (лат). — Примеч. пер.

388

Именно этому посвятили одно серьезное исследование о преступлении оскорбления величества Ж. Шиффоло и А. Томас.

389

«Государственный разум» (raison d’Etat) — введенное в XVI веке итальянским философом и правоведом Дж. Ботеро (его трактат «Delia ragione de Stato» («О государственном разуме» — Примеч. ред.) появился в 1584 г., французский перевод — в 1589 г.) и активно воспринятое, особенно в ХVII — ХVIII вв. французскими философами и правоведами понятие, означающее систему действий и систему аргументации этих действий, направленных не на личные, религиозные и иные цели, а на укрепление государства, понимаемого как высшая ценность, и обоснование этих действий рациональными (а не моральными или религиозными) доводами. Ж. Ле Гофф, говоря о Филиппе Красивом, имеет в виду, вероятно, следующее. В 1296 г. разгорелся конфликт между Филиппом и Бонифацием VIII по поводу уплаты духовенством королевских налогов и поборов. С целью разрешения этого конфликта Папа послал в 1301 г. в Париж для переговоров епископа Памье Бернара Сессе. Вспыльчивый по натуре Бернар, уроженец Южной Франции, ненавидевший северян вообще, столь дерзко говорил с королем, что был арестован. Следственная комиссия выяснила, что у себя на родине епископ в проповедях употреблял неподобающие выражения в адрес короля и вообще настраивал прихожан против королевской власти. Епископ был обвинен в оскорблении величества и государственной измене. Папа заявил о неподсудности епископов королевскому суду и потребовал к своему суду самого короля. Конфликт перешел в борьбу Папы и короля, привел к отлучению французского монарха, аресту Папы французским отрядом в 1303 г. и, наконец, к перенесению Папского престола в Авиньон в 1308 г. и установлению французского господства над Святым престолом.

390

Этот термин, используемый, например, Ж. Ришаром (Richard J. Saint Louis… P. 310), красноречиво говорит о том, что целый ряд новых юридических законов ХIII века и их применения на практике возник из контаминации возрождающегося римского права и права канонического (церковного), которое быстро развивалось после «Декрета» Грациана (Болонья, 1140), первого компонента Свода канонического права, которое складывалось вплоть до XIV века.

391

Об ордалиях см.:

Baldwin J. W. The Intellectual Préparation for the Canon of 1215 against Ordeals;

Barthélemy D. Présence de l’aveu dans le déroulement des ordalies (IXe — ХIII siècles) // L’Aveu. P. 191–214;

Bartlett R. Trial by Fire and Water: The Médiéval Judicial Ordeal. Oxford, 1986;

Gaudemet J. Les ordalies au Moyen Âge: Doctrine, législation et pratique canonique // La Preuve. Bruxelles, 1965. XVII/2. P. 99–135 (Recueils de la Société Jean Bodin);

Radding Ch. Superstition to Science: Nature, Fortune and the Passing of the Médiéval Ordeal // American Historical Review. 1979. Vol. 84. P. 945–969.

392

Guilhiermoz P. Saint Louis, les gages de bataille et la procédure civile // Bibliothèque de l’École des chartes. 1887. T. 48. P. 11–120. Текст анонимного хрониста содержится в изд.: Recueil des historiens… T. XXI. P. 84.

393

Ordo

394

В целом термин происходит от названия города Кагора, представлявшего собой крупный деловой центр. Кагор был сеньорией епископа. В то же время я не согласен с именованием жителей Кагора иноземцами, как об этом безапелляционно говорится в ордонансе 1268 года. См.:

Wolff Ph. Le problème des Cahorsins // A

Renouard Y. Les Cahorsins, hommes d’affaires français du XIIIe siècle // Transactions of the Royal Historical Society. 1961. Vol. XI. P. 43–67.

395

Ordo

396

Тем не менее эта позиция объясняется юридической ценностью того, что соответствовало тогда «репутации» (fama) (молва (лат.). — Примеч. пер.).