Страница 36 из 45
И вот тут он замер – и повисла страшная пауза. Потом встал и сказал:
– Все еще хуже, чем я мог предположить. Я не знаю, почему этот немец нанял тебе адвоката, что у тебя с ним было…
– Да ничего не было, клянусь тебе!
– Не клянись, все равно не поверю – иначе зачем ему в это дело лезть. Да и неважно уже. Важно, что картина получается чудовищная. Взятку судье, конечно, дали – к бабке не ходи. А вот то, что тебе адвоката нанял немец, превращает все это в глазах следствия в международную сеть с постоянным каналом сбыта на Западе, а меня – в агента этой сети. Это конец. Теперь понятно, почему они все отстать не могут. Там небось уже и Интерпол… Все, Регина. Я тебя не знаю, ты меня не знаешь с этого момента. И никогда, ни под каким видом не приближайся даже ко мне. Все, конец, поняла? Уходи и не возвращайся.
Дверь захлопнулась – я услышала, как изнутри поворачиваются два замка.
И вот теперь – теперь действительно я была совершенно одна. Абсолютно, окончательно и бесповоротно. Я не могла даже встать – сидела на полу у него под дверью и стонала сквозь зубы. Я просто выла – как собака, которую хозяин выгнал на улицу. Я не знала, куда мне теперь идти – и зачем идти.
Не помню, как я доехала в тот день до Пулкова. Не знаю вообще, почему я туда все-таки поехала – просто, когда я наконец смогла встать и побрела, шатаясь, прочь, ноги сами понесли меня самой знакомой дорогой, автоматически. Надо было куда-то идти – пошла туда. С огромным трудом, не осознавая почти ничего. И ведь я понимала, что все кончено, я могла ожидать всего, чего угодно, – но то, что произошло, то, что говорил и делал Валера, превзошло все мои ожидания. После всего сказанного им на лестнице, какое значение имело, как встретят меня в Пулкове.
Разумеется, меня там и не встретили – не то чтобы плохо, а просто не встретили, никак. Мой экипаж был весь по домам, выходной – но я и не стала бы к ним кидаться после этого разговора, увидела бы – за угол бы спряталась. По коридорам шныряли какие-то молодые и новые, которых я не знала. Старые все торопились и либо искренне не замечали меня, либо здоровались без особого любопытства – времени-то прошло много, все забылось, я была просто «человек, который давно не появлялся» – мне кивали и бежали мимо. Пару раз, пока поднималась на третий этаж, к начальству, ловила на себе изумленные взгляды – изумление говорило о том, что люди эти узнавали призрака, но подходить не решались, а сама я только ускоряла шаг – ни к чему это ни мне, ни им. Если надо кому будет, по-настоящему надо, захотят – подойдут. Ведь на самом деле я боялась в этот момент всех, всех людей, которых могла встретить, всего того, что отличалось от ставшей привычной мне тюремной обстановки. Я пересилила себя, сделала вид, что могу пройти по улице, поговорить с Людмилой, с Валерой, приехать в аэропорт, – но людей я боялась.
На проходной внизу меня, конечно, остановили – пропуска у меня не было. Но наверх все-таки пустили – видимо, начальство, ошарашенное моим появлением, не знало, что делать, решить ничего не могло и предпочло, чтобы я хотя бы сидела в предбаннике, а не ошивалась у служебного входа и привлекала к себе внимание. Мне выписали, по звонку, временный пропуск, велели сесть в приемной и ждать. У начальства, якобы, было совещание, все были заняты, и никто не мог ко мне выйти.
Я просидела так два часа, не обращая внимания ни на что, превратившись в соляной столб, погрузившись в себя, под испуганными взглядами девочек из приемной. Потом очнулась, сказала, что сейчас вернусь, и пошла в буфет для летного состава – никто меня не остановил. Там, сидя со стаканом кофе, я увидела за соседним столиком Сашу Михайлову – проводницу из другой бригады, мы с ней в приятельских отношениях были, когда я работала. Она слишком хорошо меня знала, чтобы сделать вид, что не заметила, – и в то же время она была «чужая», не в теме – к нашему экипажу и его проблемам непосредственного отношения не имела. Кроме того, Саша была «добрая баба», лет на десять меня старше, и с длинным языком. Именно Саша, которая ждала «погоду» и делать ей было, соответственно, нечего, и рассказала мне в общих чертах, что творилось тут после моего ареста. Кого допрашивал следователь, как орало начальство и кто попал под подозрение. Ей, пожалуй, самой было интересно все это рассказывать – дело было прошлое, шуму много, сплетен – еще больше, но ее непосредственно это все не касалось. Так что к моменту моего возвращения в предбанник я была уже почти в курсе всего. Никакой помощи у Саши просить я не стала, не так мы были близки, а про все то, что произошло со мной, рассказала очень отстраненно и коротко – так коротко, как могла. Но этот почти пустой разговор каким-то образом привел меня в чувство – я поняла, что я еще существую, еще действую, еще могу говорить и воспринимать сказанное, что я еще живу и буду, по всей видимости, жить дальше, несмотря на все то, что произошло сегодня.
Еще через час ко мне наконец подослали секретаря, новенькую какую-то, она сказала, что рабочий день окончен, что сегодня меня никто не сможет принять и что прием по личным вопросам по вторникам и четвергам с 16 до 18, я могу записаться. Это все было вполне ожидаемо – один маленький шанс, что хоть кто-то наберется храбрости и хотя бы возьмет на себя ответственность поговорить со мной о моем увольнении, о служебной квартире, о прописке и деньгах, которые мне наверняка полагались хоть за какое-то время – один малюсенький шанс против множества шансов, что на это никто не отважится. Храбрости ни у кого не хватило, так и запишем. В четверг я могу прийти сюда и сказать, что я буду добиваться восстановления через суд, – но до четверга еще надо было дожить. Вариантов, где мне жить все это время, было три – Люся из Пушкина, однокурсницы, Московский вокзал. Я попросила разрешения позвонить. Мне было уже наплевать, что вся приемная будет слушать, о чем я говорю.
И в последний момент, прежде чем набрать номер Люси, я вспомнила про Хельмута. Вспомнила вот почему – звонить Хельмуту все равно было надо, в конце концов он был единственным человеком, который предложил мне реальную помощь, и немаленькую. Но деньги деньгами, а благодарность прежде всего – и звонить надо было сейчас, потому что в противном случае платить за международный разговор предстояло Люсе или кому-то из наших девчонок, если они приютят, – так пусть платит «Аэрофлот», пусть хоть за это заплатит! Я позвонила – по мобильному, по которому он «доступен всегда».
Он поднял трубку, сказал «Ja», и я начала по-английски:
– Здравствуйте, Хельмут. Это Регина… Он перебил меня тут же и сам перешел на русский:
– Регина! Где вы?!
– Я в Питере, Хельмут.
– Да, я понимаю, что в Питере, а где именно вы находитесь?
– Я уже вышла, Хельмут, сегодня был суд, меня освободили условно…
Я говорила с ним и смотрела на лица секретарш – они трепетали от ужаса, но ловили каждое слово, такое развлечение пропустить было нельзя.
– Регина, я в курсе, господин Немировский, ваш адвокат, позвонил мне и сообщил об этом. А где вы сейчас?
– В Пулково.
– Вы будете там еще какое-то время?
– Да, наверное, но не очень долго.
– Подождите меня. Вы можете подождать полчаса?
– Могу. Но – а вы где, Хельмут? Я думала, что вы в Берлине…
– Я еду по Невскому. Через полчаса буду у вас. Ждите меня у входа, там, где мы тогда входили в последний раз, понимаете? Вы можете меня там ждать?
– Могу, хорошо. Только, Хельмут…
– Я вас очень, я очень вас прошу, Регина, – дождитесь меня. Потом мы чуть-чуть поговорим, и вы сможете пойти туда, куда вам надо, я отвезу, я все сделаю, но не уходите, не дождавшись меня, – хорошо? Вы обещаете?
– Обещаю. Через полчаса у служебного входа. Но я просто…
– Мы обсудим это потом, хорошо? Потому что сейчас меня может остановить полицейский, и тогда я буду ехать к вам немного дольше…
Я положила трубку, поглядела в глаза заинтересованному предбаннику, простилась и вышла. В конце концов, Люсе я могу позвонить и из автомата, мелочь есть. И есть Московский вокзал. И еще, оказывается, есть Хельмут, и надо понять, что это означает.