Страница 34 из 45
За все то время, что я провела в СИЗО, на свидание ко мне не приходили ни разу. Только однажды Валентин Александрович передал мне привет от Хельмута. Я, разумеется, попросила еще раз его поблагодарить – но и он не пришел на свидание. Да и можно ли этого было ожидать?
Адвокат обещал добиться снисхождения, но каково оно может быть, предпочитал не уточнять. «Чтобы зря не надеяться и потом не расстраиваться». Обещал только, что пяти лет не будет. А еще объяснил мне, что значит условно-досрочное освобождение – и я надеялась, что, если дадут, скажем, три года, а отсидела я уже почти год, то потом, когда будет полтора, можно будет уже подавать на него и выйти на свободу. Но это все равно означало ехать в колонию. А там кто знает, что тебя ждет.
Суд был коротким. Таким коротким, что я его вообще плохо запомнила. Пустой зал, почти без зрителей, только две старушки на задней лавочке (всегда, говорят, есть любопытствующие, им неважно, кого судят и за что, – бесплатное развлечение), скучный прокурор, скучный адвокат, скучный конвой, одинокий судья. Много бумаг и каких-то формул, которые произносятся, не доходя до сознания – до моего по крайней мере сознания. Я повторила свои показания, ответила на вопросы. Потом надо было ждать приговора…
Все произошло так быстро, что я не успела опомниться. «Именем Российской Федерации… гражданка Соколова Регина Владимировна… к лишению свободы на срок два года… условно… освободить из-под стражи в зале суда».
Я осталась сидеть. Медленно осознавала. Вот оно, это самое хорошее развитие событий, о котором я даже думать боялась. Условно. В колонию я не пойду. В камеру не вернусь. Два года, из которых я просидела девять месяцев. Остается четырнадцать – и я совершенно свободна. Да я и сейчас свободна. Я могу идти домой! Вот только куда…
Собрала свои вещи, в том числе тот самый «судейский пакет», подошла к адвокату – благодарить.
– Ну что, победили мы? Поздравляю вас, теперь можно праздновать!
– Валентин Александрович, я вам так благодарна! Спасибо! Я уже не надеялась…
– А я надеялся! Только боялся радовать раньше времени. Бумаги вам выдадут, правила по условному объяснят, на учет в милиции придется встать, соблюдать, что положено – но это все ничего, это ерунда. Если что-то не так – вот вам моя карточка, сразу звоните! А сейчас – простите меня, я бежать должен рысью – не могу с вами даже поговорить, ничего не могу – меня две другие такие же девочки ждут. Весь день расписан, двигаюсь уже, как автомат. Что смотрите?
– Как быстро все было. Я даже понять не успела.
– Если все заранее подготовить, то относительно быстро. Желаю никогда, ни при какой погоде больше в эти стены не попадать. Думайте своей головой, взрослая уже!
– Валентин Александрович, вы же наверняка будете разговаривать с Хельмутом – передайте ему, пожалуйста, мою благодарность. Я действительно не знаю, как его благодарить за все то, что он сделал, – но ведь это еще деньги, простите, что я вам это говорю. Можно как-нибудь с ним связаться? Я бы хотела вернуть ему эти деньги. Не сейчас, но со временем.
– А он оставил для вас свой телефон. Вот карточка, специально для вас. Вот тут мобильный есть – он по нему всегда доступен, хоть в Берлине, хоть в Питере. Все, удачи вам, убежал!
А я осталась, со своим «судейским пакетом», и без копейки денег. Хорошо, что суд районный, до дома недалеко. Пошла пешком, в тонкой курточке от спортивного костюма, надетой поверх кофты. Все свое ношу с собой. А дома, я заранее предположила, ничего хорошего меня не ожидает.
Так оно и оказалось. Хорошо еще, что, несмотря на будний день, нашлось кому мне дверь открыть. Потому что Алена Яковлевна была в запое, но еще передвигалась, а в моей комнате жила новая девочка, у которой, по счастью, сегодня не было вылета.
Дверь мне открыла Алена, шумно поздравила с возвращением и не менее шумно сообщила, что помещение заняла новая жиличка – правда, находясь в состоянии воинственном, предложила помочь мне жиличку выгнать. Ибо справедливость! Пьяная, Алена Яковлевна всегда хотела справедливости, хотя бы так, как она ее понимала. Трезвая – увы, не всегда.
Я постучала в свою собственную комнату. И вот тут меня ждал сюрприз, в этой ситуации – почти приятный. На пороге я увидела ту самую Людмилу, с которой мы два года учились на одном курсе. Склочная, крикливая, вечно говорившая про Вику гадости Людмила – но какая-никакая, а своя.
– Соколова!
– Здравствуй, Люда.
– Ты как тут очутилась?!
– Я тут живу, Люда. Жила я тут.
– Ты… Это… Это я тут живу теперь.
– Я поняла. Войти дашь? Мне сесть надо, меня ноги не держат. Отвыкла я ходить.
Даже Людка, от которой, в принципе, ожидать можно любой подлости, не посмела меня не пустить. Я вошла и рухнула на стул. На свой стул, между прочим. Я купила его на свои деньги в хозяйственном, потому что один стул, остававшийся от прежнего жильца, очень быстро развалился на части, а второй был заляпан какой-то неоттираемой гадостью и я использовала его как подставку под электроплитку.
– Ты откуда?
– Оттуда. Тебе не сказали разве, куда делся человек, который тут жил до тебя?
– Сказали… Сказали, что под следствием, в СИЗО сидит… Слушай, Регина, неужели это ты и есть? Не верится.
– Что, так страшно изменилась?
– Да нет. Похудела, а так – ну почти как была. Не могу поверить, что ты под следствием Такая тихоня, самая тихая у нас в группе…
– Я уже не под следствием. Сегодня был суд. Дали два года условно. Так что я теперь, практически свободный человек.
– Это за что же?
– А долго рассказывать!
Людмила так и не села – стояла и смотрела, как я сижу посреди ее комнаты.
– И что ты делать собираешься?
– Понятия не имею.
– Мне сказали, что тебя с работы уволили.
– Раз сказали, вероятно, так и есть.
– А комната моя. Я уже четыре месяца в «Аэрофлоте», с октября. И комнату мне эту дали по ордеру. Я тут прописана.
Интересно, а где же теперь прописана я? И куда мне на учет в милицию, следовательно, вставать? В паспорте у меня по-прежнему – этот адрес. Но я знаю Людмилу – она свое из рук не выпустит. И примерно представляю, что скажут мне в Пулково. Раз уж Людмила здесь – ее не выкуришь.
А Людмила меж тем начинала наливаться краской. Это она готовилась к бою – я помню еще по общежитской кухне. Думала, что я буду с ней воевать. Пришлось опередить – сил на скандал у меня не было.
– Воевать я с тобой не собираюсь. Нет, я, конечно, пойду к начальству и все выясню – но на пороге не буду ложиться, не бойся.
Интересно, где я буду сегодня ночевать? Понятия не имею. Но сейчас мне было все равно. Те девять месяцев, которые только что закончились, приучили меня решать проблемы по мере их поступления. Это Ленкина фраза. Ленка была судима уже второй раз, первый раз обошлось тоже условно, а вот второй условно практически никогда не дают – и потому сейчас она была уже в колонии. И сидеть ей еще три года. Ах, Ленка! Боже мой, ведь и я сейчас могла бы ехать на пересылку! А я сижу тут и разговариваю с этой дурой Людмилой! Призрак из прошлого. То ли я призрак, то ли она – не поймешь. Какая разница, где я буду ночевать, какая это все ерунда по сравнению с тем, что могло бы быть!
– А ты какая-то другая стала, Соколова, вот теперь вижу.
– Я из тюрьмы вышла. Из тюрьмы все выходят – другие. И идти мне, кроме как сюда, некуда. Вещи мои где?
– Вещи все тут. Вот все твое, две сумки и пакет. Одна сумка, между прочим, моя. Вот все лежит, нетронутое – место занимает.
– Пускай пока тут лежит, пока начальство не решит, где я жить буду. Ты тут прописана – и я тут прописана. Давай, Люда, не будем ссориться – тогда я воевать не буду, тогда это твоя комната.
– Так чего ты хочешь-то?
– Я хочу помыться, переодеться, взять свое пальто и занять у тебя хоть пятьдесят рублей – на дорогу. У меня ни копейки. А потом оставить здесь вещи и поехать в Пулково. Деньги я тебе потом отдам – но если не дашь, так и буду здесь сидеть, имей в виду.