Страница 28 из 45
Меня не вызывали к следователю – ни на следующий день, ни через день. И никто ко мне не пришел, не искал и передачу не передавал. Наша «старшая», Юля, была «правильная старшая» – это мне объяснила Ленка, которой я так и держалась с первого дня. По решению Юли все для меня скинулись – нашли мне зубную щетку, мыло и прочее. Это полагается делать, если человек «сирота» – то есть родственников у него нет и никто ему ничего не приносит. Конечно, была возможность попытаться как-то поставить в известность родителей. Но это значило признаться, в какое положение я попала, подвергнуть маму или тетю Зину всему этому ужасу – слезы, скандал с отцом, осуждение соседей, попытка наскрести денег на поездку в Питер, жизнь тут, неизвестно где и как, походы в тюрьму и очереди на передачу, наконец, если бы удалось добиться свидания – неизбежная встреча. Мама просто не выдержит, если увидит меня здесь. Я же девочка – если бы я еще была мальчиком, это ну хоть как-то понятнее. Привычнее, что ли – у нас во дворе двое парней отсидели по несколько лет и ничего. Но от меня никто не ожидает такого – и я все еще надеялась, что как-нибудь удастся это уладить, что это быстро закончится, и тогда можно будет – потом уже – признаться. Когда все станет опять хорошо.
Однако хорошего ожидать было трудно. На допросы меня не звали – и, как я понимала, следователь решил осуществить свою угрозу – сидеть мне долго. Тут это очень часто бывает, как мне объяснили, следователи считают, что тюрьма сама человека обломает -посидит подольше, ну и потом на первом же допросе скажет все, что требуется, лишь бы уж суд скорее.
Объяснили мне много чего. Например, что полотенце мне кинули не просто так – это была «прописка», и по тому, как я его подняла, судили обо мне – как сидеть буду. Подняла хорошо, с шуткой, не испугалась, не задергалась – значит, характер ровный и сидеть буду спокойно. Объяснили, что можно, а что нельзя. Вот с полу, например, ничего поднимать нельзя, никогда. Почему нельзя – долго объяснять, да и не хочется. «Главное, – сказала мне тетя Настя, старуха-нищенка, которая сидела уже не первый раз за мелкое воровство, – главное, девочка, тебе не потеряться и научиться различать, что где».
– Ты же домашняя, я же вижу. Повезет, может, выйдешь еще – и что тогда? Я, думаешь, всегда такая была? Не всегда. Я тут одна, на улице другая, а раньше была третья – не узнала бы ты меня. И всюду надо по-своему себя вести. Не научишься здесь вести себя как положено – здесь пропадешь. Не сумеешь там все забыть и делать вид, что не знаешь всего того, что тут нужно, там по тем правилам жить, потащишь туда за собой все здешнее -там пропадешь. Учись различать. Всюду надо принимать правила – и не путать ничего. Бывает, человек сюда приходит, здесь всему учится и тут остается – это одно. Тебе так надо? Не надо, ясно же. Значит, когда туда попадешь, обратно – дай бог, быстрей – все забудь. Не втягивайся в эту жизнь. Правила соблюдай, пока здесь, а на веру не принимай. Тут заиграться ничего не стоит. Песни петь, на веру брать, слова разные говорить на нужном языке, наколочку сделать какую – это вроде все просто так, а куда ты пойдешь там с наколочкой, кто тебя с наколочкой возьмет? Домашняя ты. Понимаешь?
– Да, спасибо, понимаю.
– Ты не поддакивай, ты правда пойми. Все можно пережить, если знать, кто ты есть, если себя помнить и не подстраиваться, лица не менять. Лучше дурочкой прикинуться, чем умной стать – иногда и так бывает. Потому что тут, как говорится, «вход – рубль, выход -два», понимаешь? Раньше были такие люди, давно, – попутчики назывались. «Писатели-попутчики». Не учила в школе? Ну и ладно, маленькая, не учат сейчас уже этому – и ладно. Вот и ты, запомни – попутчик. Не пытайся во что бы то ни стало попасть в свои. Думай, чего в жизни хотела, об этом думай, ради этого тут живи – чтобы выйти и там сделать. Есть у тебя такое?
– Не знаю.
Я хотела поехать куда-то, где ничего не знала, не видела, новое увидеть. Поехала и увидела. Хотела стюардессой – стала. Хотела Валеру – получила. Больше мне нечего было хотеть. Разве только Валеру спасти – этого я даже не то что хотела – это просто не обсуждалось. Это надо было сделать, и все. Я же обещала – не ему, себе обещала, когда-то – что все для него сделаю. Обещала – значит, надо выполнять. Чего бы это ни стоило. Как бы ужасно все это ни было.
– Плохо, что не знаешь. Найди, придумай, что угодно придумай – здесь, не там – и думай, как этого добиться. Тяжело будет добиваться там после тюрьмы, знаю. Но все можно, если очень хочется. Ну, почти все. Если только себя не потерять.
– Я постараюсь. А вы – вы что раньше делали? Там?..
– Математику преподавала.
– А как же?!
– А вот так. Пить не надо. Сперва от этого легче, а потом совсем-совсем легко становится, так что уж все равно. Тут сейчас я тоже другая, учти. Если встретишь меня когда на улице – не подходи, не заговаривай. Пожалеешь – на бутылку дай, а нет – так мимо пройди.
На третий день меня поставили дежурной и велели мыть унитаз. Я за эти дни вспомнила все, что читала в каких-нибудь газетах, случайно – про тюрьму. И испугалась. Ну кто знает, как у них тут принято, какие у них порядки – может, женская тюрьма еще страшнее, чем мужская. Стояла с тряпкой, которую мне сунули, и не знала, что делать. Потом вспомнила Юлины слова, подошла к ней, и спросила в лоб, ничего другого не оставалось:
– Юля, что мне будет, если я мыть начну? Кем меня потом считать станут? Опущенной?
Юля засмеялась и взяла у меня тряпку.
– Ты как из деревни приехала. Ерунду выдумываешь. Хочешь, я вот сейчас сама тряпкой его протру? Хочешь?
– Хочу.
Юля протерла унитаз, потом я домыла остальное, и на этом мы разошлись. А как было на самом деле, я так и не поняла. И, если честно, я очень боялась, что если потом я из этой камеры попаду в другую, то там все может быть совсем иначе, хуже. Здесь я спросила Юлю, она мне что-то ответила – все слышали. А в другом месте не будет Юли, Ленки и тети Насти, и неизвестно еще, что меня ждет.
Через неделю меня вызвали наконец к следователю. Везли в автозаке, в страшной духоте, в крошечной железной клетке с одним окошечком – и то внутри. Привезли в то же здание, в тот же кабинет. Оставили с конвойным ждать следователя. Он пришел через час – весь этот час я безостановочно смотрела на улицу, хотя виден был только краешек. Там, в камере, забываешь уже, что есть улицы, по ним ходят люди, которые ничего о тюрьме не знают.
– Ну что, понравилось в камере?
– Нет.
– Я предупреждал. Не захотели тогда по-хорошему – ничего не поделаешь. Теперь с начала начнем…
Заполнил лист, записал имя-фамилию-отчество, где работаю, кем, где прописана, где родилась… Предъявил протокол задержания – верно ли все. Все верно. Спросил, кто мне передал пакет и кому я его везла. Я сказала, что купила на Лиговском у неизвестного мужчины, за сто долларов, хотела привезти в Германию и попытаться продать там кому-нибудь. Первая версия, которую я придумала еще по дороге из аэропорта. Полный бред, но лучше ничего не менять. Главное – я никого за собой не потащу. И я первый раз. Первый раз, без сообщников – скидка должна быть. Так мне говорили в камере. А еще мне говорили, что полагается адвокат, даже если денег нет – за государственный счет. Правда, адвокат за государственный счет – это почти никаких надежд, не сделает ничего. Но если мужчина, а ты молоденькая, объясняла Ленка – вдруг разжалобишь, может, и поможет хоть чем-нибудь.
– Так вы, Регина Владимировна, по-прежнему ваньку валять собираетесь? Я-то думал, приличная девушка – не захочет в тюрьме сидеть. А вам, я смотрю, сидеть нравится.
– Нет, не нравится.
– А раз не нравится, так, может, мне вас в другую камеру перевести? Там вам не понравится еще больше.
Он угадал – это было именно то, чего я боялась. «Они страх читают», говорила у нас в камере Лиля – проститутка с того самого Лиговского, от которой добивались, чтобы она дала показания на своего сутенера. «Когда к ним идешь, думать даже нельзя о том, чего боишься. Все поймут, как собаки, по запаху». Вот именно что по запаху. Нельзя думать про свой страх, ох, нельзя!