Страница 25 из 45
Я набираюсь храбрости и говорю, только чтобы что-нибудь сказать:
– Ну вот, может быть, и вы не отличили…
– Я разбираюсь в этих вопросах. По должности.
– И потом, – пытаюсь я спасти положение, – у меня хорошая помада!
– Ваша помада действительно куплена за границей, это я вижу. Что неудивительно, вы же там бываете. Сколько у вас было международных рейсов за последние три месяца?
– Больше половины… Не помню, я не считала.
– Ну вот видите. У вас была возможность, совершенно легальная возможность, купить помаду за границей, криминала тут нет. Но это же очень дешевая помада. Там тоже бывают вещи дешевые и дорогие. Эта – дешевая.
Это мы с девочками однажды были в Париже: повезло нам, сломались в хорошем месте и, пока чинились, просидели в Париже три дня. Денег было немного, но я уже научилась экономить на суточных, откладывать, брать с собой по максимуму на всякий случай, да еще Оля мне одолжила, и я поехала с Галей в «Тати», это такие дешевые магазины, целая сеть, с очень красивыми пакетами, я даже побольше пакетов набрала, они у меня дома лежат, и купила на все, что могла. Очень даже прилично получилось, набрала там разного, там даже дешевле, чем у нас. И помаду эту там купила. И свитер, свитер же оттуда!
– И свитер у вас импортный! – читает он мои мысли. – И я даже догадываюсь, где вы его купили. Но это же все дешевка. Не обижайтесь! Я верю, что на вас это смотрится прекрасно.
– Ну и что это доказывает?
– Ничего, кроме того, что денег у вас нет. А поскольку у вас нет детей, как вы сами мне только что сказали, маловероятно, что вы все свои деньги, все до копейки, отсылаете родителям. Впрочем, это можно легко проверить.
– Я первый раз.
Это все, что я успеваю придумать.
– Ах, вы первый раз! Вы бедны, как церковная мышь, вы сделали это первый раз, вы еще ничего не успели себе купить, вы надеетесь на снисхождение… Так?
– Так.
– Отлично, это меняет дело. Допустим, вы первый раз. Давайте теперь зайдем с другого конца. Расскажите, что вы делали сегодня, с того момента, как началась посадка на самолет. Можете спокойно рассказывать правду, я в курсе деталей проведенной операции – мне уже доложили, у нас тоже существуют телефоны, так что в общих чертах все то, что происходило на борту, мне известно. Потрудитесь просто рассказать все, что вы делали, все, что происходило, последовательно.
Зачем он меня об этом спрашивает, если и сам все знает, я не понимаю. Но начинаю почти спокойно рассказывать, врать тут действительно не надо, это просто. Тем более что он спросил меня не о том, что было с утра, а только о том, что было в самолете, и, следовательно, о Валере, о том, как он давал мне пакет, то есть о том, что он мне его не давал, говорить не нужно.
Рассказываю я довольно долго, в подробностях, погружаясь в воспоминания о мелочах сегодняшнего дня, дня, когда моя жизнь была еще привычной и нормальной в последний раз. Я не то чтобы не надеюсь на лучшее, нет, я надеюсь, но после прохода по аэропорту я уже поняла, что все пошло кувырком и, как бы ни сложились обстоятельства, вернуть все-все назад будет непросто. Скорее всего – невозможно.
Единственное, что я опускаю, – это самый последний момент моего пребывания в самолете, то, как я крикнула: «Валера!», я надеюсь, что об этом ему не рассказали, это же такая мелочь… Тем более что и это можно объяснить. Ну ведь если они будут вызывать и допрашивать всех, кто-нибудь непременно скажет ему, что я «была с Валерой», ведь это знали все…
Когда я описываю проход по аэропорту, он меня прерывает:
– Достаточно! Ну вот видите, Регина Владимировна, все стало ясно, как божий день. Вы говорите, что это ваш пакет – так?
– Так.
– Он был у вас в сумке в тот момент, когда вы поднялись на борт, так?
– Так.
– И вы, зная, что сейчас начнется проверка, зная, что проверка уже идет, и имея возможность, имея доступ к вашему багажу, к вашим вещам, даже не попытались от него избавиться? Не выбросили его в мусорное ведро, не засунули в шкафчик, в микроволновку, под панель куда-нибудь, не бросили хотя бы на пол, не переложили в чьи-то чужие вещи, в конце концов?! Мы бы тогда еще долго разбирались, чье это, доказывали, кому это принадлежит…
– Я не хотела никого подставлять.
– Охотно верю. Более всего я верю именно в это – что вы не хотели никого подставлять.
Тут я понимаю, что чуть было не проговорилась.
– Я не знала, что мне делать, не соображала ничего, испугалась…
– И в это верю. Есть чего испугаться. Но как бы вы ни были испуганы, как бы вы ни были легковерны, как бы вы… Словом, даже разбей вас паралич от испуга – вы все равно вели бы себя иначе, если бы знали, что вам грозит опасность. Вы бы задергались, заметались, заплакали, оцепенели… А по вашему рассказу ясно, что вы вели себя совершенно спокойно. Это делает вам честь, даже кристально чистый человек начинает дергаться, когда на борт поднимается милиция с собакой!
– Я люблю собак.
– Этих собак любить нельзя. Вы этого еще не поняли, но теперь поймете и запомните на всю жизнь. Этих собак боятся все, у кого совесть не чиста. Но я уверен, что вы сейчас рассказали чистую правду. И что когда мы вызовем ваших коллег и спросим, как было дело, все они подтвердят, что вы вели себя совершенно спокойно.
Я молчу. Я подавлена, потому что мне совершенно, абсолютно нечем крыть. Как я облажалась, господи боже мой. Нельзя, нельзя было говорить ему правду, надо было врать с самого начала. Но мне-то казалось, что это совсем безобидная правда и что хорошо, что я не вру – во вранье легче запутаться.
– Я думаю, дело обстоит вот как. Вы вообще не знали, что у вас в сумке лежит этот пакет. Или знали, но не придавали этому значения, потому что не знали, что в нем. Второй вариант более реален. Иначе вы сказали бы сразу, что не знаете, что это, а вы спокойно подтвердили, что это ваши вещи. Вы в курсе, что на таможне обычно спрашивают у пассажиров, сами ли они укладывали свой багаж?
– Да.
– Вы сами укладывали свой багаж? Подумайте, прежде чем ответить. Это ваш последний шанс.
– Я сама его укладывала.
– Отлично. Следовательно, если вы не знали, что в этом пакете, но тем не менее даже тогда, когда в нем нашли наркотики, вы не закричали, что пакет этот принадлежит не вам, что вам его кто-то дал, что вас подставили – если вы не сказали этого сразу, значит, вы кого-то выгораживаете и у вас есть на то веские основания.
В детективах, которые я приучилась читать за годы учебы в колледже, это называлось «клетка захлопнулась». Я была в ловушке и мне из нее было уже не выбраться.
– Остается только один вопрос. Кто дал вам этот пакет?
Я молчу.
– Кто-то, кого вы хорошо знаете, дал вам этот пакет и попросил отвезти его в Берлин. Вы ведь летели в Берлин? Вам не сказали, что в этом пакете, а может быть, вы даже не спросили, или сказали что-то такое, что вы не полезли проверять. Вы настолько доверяли этому человеку, что приняли его слова на веру, согласились исполнить просьбу, не удостоверившись, что именно находится внутри.
Я уже открываю рот, чтобы сказать, что меня с детства учили не лазить в чужие вещи, не открывать то, что принадлежит не тебе, и чудом успеваю остановиться. Я только что чуть было не подтвердила, что вещи эти – чужие.
– Или, возможно, вполне возможно, вам дали их в самый последний момент, на посадке, вы просто не успели проверить, что в этом пакете. Это означает, что человек, который вам его передал, был сегодня в аэропорту. Это проще для нас. Но в любом случае это очень, очень хорошо знакомый вам человек – раз вы ему так верите. Родственников в этом городе у вас нет – значит, это был не родственник, это был ваш близкий знакомый. Только очень близкого человека можно так безоговорочно защищать, если вам грозит пять лет тюрьмы.
Последнюю фразу он произносит с оттяжкой, и след от нее еще долго висит в воздухе, как след от реактивного самолета. Он обрушил на меня эту последнюю фразу и замолчал, чтобы я услышала хорошенько, чтобы я прочувствовала ее смысл.