Страница 16 из 30
— Забить!
Вот и третий этаж. Здесь его кабинет. С помощью старшей сестры он надевает белый халат и направляется в палаты, на обход.
Больные завтракали. Главный врач подошел к одному из пациентов, поинтересовался, все ли довольны едой. Все довольны, благодарение богу, но…
— Маловато, — заметил какой-то старик, — совсем отощали.
Главный врач был вспыльчив с подчиненными, но не с больными. Он пообещал увеличить порции.
Через час, закончив обход, он вернулся в свой кабинет. Помня о жалобе больных, он, прежде чем заняться бумагами, приказал старшей сестре позвать кастеляна.
Старшая сестра передала приказ привратнику.
Когда привратник вошел к Муаммеру, тот сидел обхватив голову руками.
— Тебя главврач срочно требует, — сообщил привратник.
У Муаммера замерло сердце. Вот и все, конец. Сейчас поднимется шум, его прогонят. Он опять останется без работы.
— Господин главврач сердит?
Привратник не знал, бывает ли главврач в другом состоянии, и ответил:
— Сердит.
— Ну все, пропал ни за грош… Байрам-эфенди…
— Что случилось?
— Байрам-эфенди… За что прогнали предыдущего кладовщика?
— За то, что таскал домой всякую всячину.
— На самом деле таскал?
— Я лично сам не видел, люди говорили.
— Господин главврач так сразу и прогнал?
— Он шутить не любит.
— Значит, сразу!
— Конечно, сразу. Такого, как наш главврач, второго не сыщешь. Раз глянет — все по глазам прочтет.
— Но Байрам-эфенди, скоро два месяца, как я здесь работаю. Вы все видите, разве я уношу отсюда хоть что-нибудь? Каждый раз, когда иду с работы, останавливаюсь возле сторожа, беседую с ним — пусть видит, что я ничего не уношу.
— А что случилось-то?
Муаммер рассказал. Но привратник Байрам, решив, что дыма без огня не бывает, направился к сторожу:
— Известно тебе, что и новый кладовщик не чист на руку?
— Как так? — удивился сторож.
— Да вот, говорят, таскает домой всякую всячину.
— В самом деле, Байрам?
— Клянусь честью… На тебя ссылается. Как будто каждый вечер останавливается, разговаривает с тобой. Правда это?
— А что у меня с ним общего? — заволновался сторож. — Мне-то что? Постой-ка, Байрам, этот самый завхоз вчера пулей пронесся через ворота. Если главврач спросит, скажу. Не сын же он моего отца!
Привратник застал Муаммера перед дверьми кабинета главного врача. Муаммер в волнении кусал ногти.
— Почему не заходишь? — обратился к нему привратник.
— Говоришь, значит, очень сердит.
— Очень, — ответил привратник, улыбаясь в усы. — Тот, что до тебя работал, был напуган точно так же. Мало вам зарплаты, что ли? Зачем на чужое добро зариться?
— Ложь! Ей богу, ложь, клянусь Аллахом, ложь, — стонал Муаммер.
— Тогда почему же ты вчера вечером пулей пронесся через ворота?
— Я? Кто сказал?
— Сторож Хедаят. Если, сказал Хедаят, главврач спросит, — скажу. Хедаят честный человек, не потому говорю, что он мой земляк… — и привратник вошел в кабинет главного врача.
— Кастелян пришел, — доложил он, — дрожит как осиновый лист. Тоже вроде предыдущего. Говорят, предателя можно узнать сразу — господь бог запечатлевает на их лицах все прегрешения.
— Что ты хочешь сказать? — спросил главврач, снимая очки.
— Ничего. To-есть, с одной стороны, они делают свое дело, а с другой…
— Что с другой?
— Сторож Хедаят говорит, если главврач позовет, — скажу. Оказывается, вчера он пулей пронесся через ворота.
— Кто?
— Хедаят честный парень. Не потому, что он мой земляк, но такого, как Хедаят, нет!
— Значит, этот такой же, как и тот?!
— Ему самому лучше знать, бей.
— Позови его ко мне!
Муаммер вошел ни жив ни мертв. В него вселяли страх воспоминания о принизывающей насквозь ночной непогоде, о запавших глазах сына. Он подошел к столу главного врача. Руки и ноги дрожали, в глазах — испуг.
— Что делать с такими, как вы, кастелян? Как нам покончить с воровством? Почему вы не можете довольствоваться своей зарплатой?
Муаммеру показалось, что его ударили хлыстом, и только он пришел в себя, как услышал слова главного врача:
— Твой предшественник говорил точно так же, — едва встав из-за стола, главврач приказал вошедшей старшей сестре: Скажи управляющему, чтобы отстранил его от работы.
— Хорошо, эфенди, — ответила сестра.
— Ну, а ты ступай.
Насквозь пронизывающая ночная непогода, стоптанные ботинки, глубоко запавшие глаза сына, темные улицы…
Глухой переулок
•
Мгновение — и улицу огласили крики женщин:
— Что такое?.. Что случилось?
— Не спрашивай, сестрица, женщина одна…
— Из бедных. Разутая, раздетая…
— Ну?!
— Рожает, говорят.
— Где?!
— В Глухом переулке…
…Женщина наконец добрела до лачуги, что в начале Глухого переулка. Глаза навыкат, на лице — страдание. Упала на колени, обхватила руками живот, застонала.
Поодаль стояла четырехлетняя девочка, и огромные синие глаза ее смотрели на мать.
— Боже милостивый!.. — стонала женщина.
Девочка беспомощно огляделась вокруг. Высокие стены домов… Широкая улица… По улице бегут две кошки.
Женщина не выдержала боли, припала лицом к земле.
Девочка в ужасе закричала:
— Мамочка!!
Женщина не ответила. Девочка снова огляделась. Женщина приподнялась — схватки стихли, встала, вошла в лачугу и упала на тонкий тюфяк. Она знала, что схватки повторятся, станут еще сильнее.
Девочка стояла у двери.
— Мамочка!
Женщина горько улыбнулась.
— Жди там, дитя мое. Сейчас придет тетя.
Схватки возобновились, и женщина со стоном повалилась на тюфяк.
Девочка вдруг заметила тени, скользящие по комнате. Ей казалось, что летают мыши или черные жуки и их много, много… девочка испугалась и снова окликнула мать.
Женщина приподняла голову.
— Не уходи, тетя вот-вот придет.
— Хорошо, мамочка!
В лачуге стемнело, черных жуков стало еще больше… Женщина опять почувствовала боль.
…На улице появилась крупная, широкоплечая бабка-повитуха:
— Есть муж, нет мужа… эту болтовню приберегите для загробной жизни, а сейчас лучше несите что-нибудь.
— Жаль человека!
— Кто знает, от кого нажила… — начала было жена комиссионера.
— От кого бы ни нажила, дорогая. И она человек… — обрезала повитуха.
— А я ничего не говорю.
— Соринку в чужом глазу заметить легко, дорогая, а вот…
— …в своем некоторые и бревна не видят, — заключила жена шофера, которая давно была в ссоре с женой комиссионера.
— Эй ты, не вынуждай меня открывать рот, — предупредила жена комиссионера.
— Попробуй открой, интересно послушать.
— Не вынуждай, говорю…
— Если есть что сказать, милочка, говори. Моя совесть чиста.
— Известно…
Назревала ссора. Вмешалась повитуха:
— Кончайте ссориться, голубки… Если есть старое бельишко, несите, да побыстрее.
Когда жена шофера принесла несколько пеленок и старенькое, в цветочек платьице своей дочери, комиссионерша, не спускавшая с нее глаз, крикнула повитухе:
— Держи! — И из окна полетели четыре пеленки, две рубашонки, фуфайка и пять лир.
У жены шофера кровь застучала в висках.
— Подожди, — сердито сказала она, — я сейчас…
Жена шофера появилась минуту спустя. В руках она держала охапку белья, три платья младшей дочери, две пары штанишек, четыре рубашонки, две пары чулок и десять лир.
Комиссионерша, решив, что это, пожалуй, слишком, сделала вид, будто ей все безразлично.
…Девочка, увидав показавшуюся из-за угла повитуху, наклонилась к матери.
— Тетя идет, мамочка!
Повитуха отослала девочку играть, вошла в лачугу и закрыла дверь.
Женщины с нетерпением ждали вестей из Глухого переулка. Припоминали собственные роды, перешептывались, сетовали.
— Теперь уж никуда не денешься, — возобновила разговор жена шофера.