Страница 21 из 56
Однако в мои планы тявкать вообще не входит. Во всяком случае, именно в этом я постараюсь убедить себя следующим утром. Как и буду вынужден признать факт, что неуместная отвага, подогретый паймой азарт и излишнее возмущение незваными гостями свою роль сыграли на отлично…
Поэтому я тоже бросаюсь вперед. Даже не задумавшись, а что вообще буду делать дальше. Конечно же, лазутчик встречает меня профессионально и без сантиментов: прокрутившись в спрессованном сальто, он впечатывает свои пятки в мою грудину, а шею, будто ударом кнута, в это время обжигает оплетенный проволокой хвост.
Меня уносит в пустой холл и болезненно распластывает по остаткам ужина. Стон вырывается из моей груди толчками, урывками. Слышно, как звенят раскатившиеся бутылки, на пол летят недоеденные закуски.
Несмотря на боль и наконец-то пожаловавший инстинкт самосохранения (он умоляет бежать), я замечаю, что лысый карлик невозмутимо продолжает подготовку к взлому. Растирая отбитые ребра, пытаюсь вспомнить, как далеко от крыла в последний раз видел слуг…
А тощий чу-ха снова бросается вперед, пугающе быстрый и смертоносно-проворный, и я вижу в его лапе черный нож. Рывком ухожу в сторону, отшвыриваясь всем, что попадается под руку — тарелкой, соусником, подставками под хаси и сковороды. Нащупываю горлышко бутылки, пытаюсь ударить противника по голове.
Разумеется, в тот день мои навыки рукопашных схваток с огромными крысами неописуемо юны, и жилистый ублюдок без труда уклоняется от удара в ухо. Перетекает в другую сторону, легко машет ножом, едва не задев мое запястье, и мне приходится выпустить скользкое горлышко.
В голове проносится первая дельная мысль: почему я не побежал и зачем вообще ввязался в драку? Следующая мысль: смерть зверушки-Ланса из пустыни будет нелепой, а когда приближенные Нискирича найдут меня располосованного от жопы до уха, наверняка спишут все на местных недоброжелателей или завистливых слуг…
Я со всей возможной скоростью отскакиваю и лихорадочно осматриваюсь в поисках хоть какого-то оружия. И вдруг почти сразу, меньше чем через минуту, становлюсь таковым оружием сам…
Хвост лазутчика обвивает шею жаркой петлей. Тянет к черному клинку, на котором даже не будет заметно крови. От рывка я проворачиваюсь вокруг собственной оси, а затем всем весом обрушиваюсь на черный церемониальный столик старших йодда. Лицо со всего маху впечатывается в блестящую столешницу, но стекло выдерживает, в отличие от хрящей носа.
Шумно втягиваю хлынувшую кровь и с ужасом осознаю, что весь измазан в желтоватом порошке. Он на разбитых губах, на разбитом носу и в нем же, на разодранной шее и волосах.
Со всхлипом, бульканьем и стоном я скатываюсь на пол. Карлик хладнокровно штурмует консоль Нароста, а тощий уже стелется ко мне над паркетом, чтобы одним ударом клинка окончить нелепую и совершенно неравную драку…
Вообще-то «Явандру» принимают очень осторожно.
Вводят себя в полутрансовое состояние сверхмалыми дозами, в течение пары часов готовят организм дополнительными препаратами и только непосредственно перед боем вынюхивают полноценную дозу. Тогда тезка героя древности наделяет принявшего многократно ускоренными рефлексами, ощутимым снижением болевого порога, возросшей скоростью принятия решений, безумным мышечным тонусом и кристальностью восприятия окружающего.
В тот день в общем холле Когтей «Детей заполночи» я непроизвольно вмазываюсь как минимум пятикратной дозой дряни. Причем без подготовки, уже взвинченный, напуганный, подраненный и до бровей накачанный адреналином.
«Явандра» редким пустынным ливнем охотно впитывается в эту благодатную почву. И последующие несколько минут я помню исключительно сквозь багряную дымку боевого транса…
Худосочный чу-ха быстр, и наверняка тоже накачан препаратами. Но я становлюсь быстрее, многим быстрее этого вонючего крысюка. И пусть не до конца понимаю, что именно делать, отчаянно отдаю свое тело и разум в краткосрочную аренду опасного зелья.
Я больше не пытаюсь убежать от убийцы. Огибаю его одним протяжным броском, словно тот приклеен к полу и неподвижен, затем без особого труда ломаю хрупкое запястье и забираю черный нож.
Впервые мой противник подает голос, взвыв тонко и внезапно, а его уродливый напарник (я вижу его, причем совершенно непостижимым образом, хотя нахожусь к комнате с банками данных почти спиной) вздрагивает и даже тревожно прерывает работу.
Лишившийся оружия лазутчик еще пытается сражаться — силится ударить, пнуть, оцарапать, удушить хвостом и выцарапать глаза. Но я не позволяю, с легкостью уклоняясь от его неуклюжих выпадов. А затем небрежно чиркаю ножом и разом отсекаю ублюдку пару пальцев и кусок хвоста.
Он смекает очень быстро. Я бы даже сказал — молниеносно.
Больше не вопит, старательно разрывает дистанцию и ныряет в одну из вскрытых спален, через окно которой и пробрался в дом Нискирича Скичиры. Его напарник что-то шипит вслед компаньону, вскакивает на крохотные лапки, но мне сейчас не до него. Они оба кажутся мне медленными, сонными, до смешного заторможенными.
Я настигаю ездового лазутчика, подсекаю и наваливаюсь поверх кожаной сбруи на спине. Вонзаю нож в правую ключицу, подворачиваю, веду в сторону. Клинок послушно проваливается в тело чу-ха, скрежещет по кости.
Когда тело обмякает, я позволяю ему упасть к своим ногами. Бездонную секунду цепенею в раздумьях, задумчиво лохмачу перепачканные кровью и порошком волосы, и иду в хранилище данных.
Бритый малыш отключает консоль и что-то бормочет. Он стоит на своих малюсеньких коленках и, вероятнее всего, умоляет его пощадить. Наверное, он даже клянется рассказать о заказчиках, но я нахожусь не совсем в том состоянии, чтобы слушать; на глазах все еще мерцает патина «Явандры», в уши словно набили ваты.
Я убиваю глабера быстро, одним движением, будто всю жизнь только и делал, что вскрывал глотки здоровенных (хоть и карликовых) прямоходящих крыс. А затем задумчиво прикладываю липкий нож к щеке и падаю в бездонную пропасть, где меня ждут изголодавшиеся демоны…
Вижу себя будто бы со стороны, бесцельно мечущегося по холлу и сметающего со стола остатки посуды и ужина. Бьющего рамы редких картин на стенах, срывающего занавески. Затем железная хватка наркотика слабеет, совсем незадолго до того, как на шумиху и мои бессвязные вопли в крыло сбегаются перепуганные слуги и парочка гарнизонных бойцов…
Похмелье, пророчимое чудовищной дозой «Явандры», способно убить самого крепкого чу-ха. Но не меня, хотя это я позна ю многим позже, после нереально тяжелого и болезненно долгого отходняка.
Впрочем, он дотянется до меня только утром, а пока я сижу в углу, обхватив колени и подвывая, а рядом валяется окровавленный нож лазутчика. В таком виде меня и застают слуги и вооруженные «Дети», ворвавшиеся в холл.
Я покачиваюсь и напеваю, не замечая ни чу-ха, ни трупов, ни следов погрома. Перед глазами встают картины недавнего прошлого, такие родные и столь же далекие.
Как наяву я вижу сухие шершавые барханы и поросшие колючим мхом каньоны… А вот колонна самок Стиб-Уирта с напевами идет за водой к драгоценному роднику… Воины племени с молитвами свежуют тушу пятипалой антилопы… Детишки со смехом зашептывают плосконосого суслика, заставляя того плясать и кувыркаться…
Я немелодично мычу и выдуваю кровавые пузыри. Моя песенка проста и неуловимо похожа на стишки пустынных детенышей, бессознательно и нелепо в ней самым вульгарным образом рифмуются «кровь и любовь», «победа-беседа» или «тварь-фонарь»…
Надо мной склоняется самый отважный из слуг Нароста. Болезненно оттягивает веко, нащупывает пульс. Но я не вижу морды парня, я вижу лишь бескрайнюю жаркую степь и монотонные волны каменистых холмов.
Я что-то говорю слуге. Что-то обидное и властное, и конечно же не замечаю, что перед этим он почти минуту вслушивался в мою дурацкую песенку в попытке разобрать слова… и глаза его остекленели…