Страница 7 из 115
— Ну, давай, Гоча, только не слишком быстро, — сказал я, берясь за ручник и стараясь вогнать плуг в землю.
Быки тронулись. Сошник цеплялся за сорняки и корни.
Сбитый целик не поддавался. Я отшвырнул плеть и обеими руками взялся за ручник. Сошник все скреб по земле, плуг подпрыгивал и трясся, подрезая корешки трав и волоча меня за собой.
— Э-э-эй! — зашумел я. — Эй! Останови быков, Гоча! Упаду!
Меня кидало из стороны в сторону, ударяло о чапыгу, но я не выпускал ручник.
Гоча взмахнул плетью, животные остановились.
— Что? Не берет?
— Не берет, и быков никак не сдержим! — крикнул я. — Потише веди, что ли.
— Потише, потише… так они меня и послушались!
— А не послушаются, бей по морде!
— Ладно, ты лучше пятку плуга прижимай. Земля-то целенькая да и уковалась без дождей.
Я снова изо всех сил налег на ручник и, широко расставив ноги, крикнул:
— А ну, пошел!
Быки медленно тронулись.
Я попробовал левой ногой надавить на пятку плуга, но, когда мне это удалось, я потерял равновесие, плуг накренился и сошник выскочил, выворачивая мелкие комья. Я опять нажал на пятку, отвал с натугой ушел в землю, но тут Гоча, который пятился задом, влез в колючие кусты, и быки стали.
— А, черт подери, заворачивай обратно!
Гоча завернул в сторону черного быка. Я потащил ручник на себя, но на этот раз отвал основательно ушел в землю — засел намертво. Между тем Гвиния заходил все дальше, а черный бык задними ногами упирался в грядиль и выгибал спину. Гвиния лягнул его и отпрянул в сторону.
Дело могло плохо кончиться. Я рванул рукоять. Грядиль накренился, плуг выскочил из земли. Мне показалось, что от натуги у меня затрещал позвонок, и, когда мы встали на новую борозду, меня душила злоба на собственное бессилие.
Теперь черный вол тянул изо всех сил, боясь еще раз зашибить ноги, но разве мог Гвиния выпустить его вперед? Быки почти бежали, а я, ухватившись за ручник плуга, мотался из стороны в сторону и еле удерживался на ногах.
— Эй, потише! Слышишь, потише!
— Не выйдет потише, пока сошник не загонишь!
— Загонишь с таким погонщиком, как же!
— Я-то при чем? Веду как по струнке. Или борозду сломал?
И тут отвал, вывалив большой ком, выскочил из земли, пробежал вхолостую и свернул на сторону. Я споткнулся о вывернутый ком и со всего роста ткнулся носом в землю, даже рук не успел подставить. Сразу вскочил и кинулся за плугом, боясь, как бы Гвиния не порезал ноги о сошник. Но Гоча умудрился остановить быков. Я поднял плуг, чувствуя во рту теплый солоноватый вкус. Облизнул губы — из носа текла кровь.
Гоча молча смотрел на меня.
— Иди! — закричал я. — Чего стал? Иди!
Гоча все смотрел на меня, но быки сами налегли на ярмо.
— Иди! Иди! — Я шатался, падал, поднимался и бежал за плугом. Кровь капала с подбородка. — Иди, не останавливайся! Пошел! Пошел!
Я уже не боялся, что споткнусь, упаду, разобьюсь о камни, не замечал, что из носу на рубаху течет кровь. Мне даже было приятно, что я больно спотыкаюсь об камни и обливаюсь кровью. Я давил на ручник, давил что было сил. Мне опять удалось дотянуться ногой до пятки плуга и нажать на нее. Я ждал, что вот сейчас плуг накренится и меня опять швырнет оземь, вот сейчас… но сошник все глубже уходил в землю и скоро скрылся совсем. Вывернутые комья земли сняли меня с пятки плуга. Я соскочил с нее, как с подножки, и всем весом налег на ручник.
— Давай! — кричал я. — Тяни!
Быки замедлили ход, напружинили шею, но продолжали тянуть. Плотно схваченный травами целик упрямился, но плуг, подрагивая от напряжения, полз вперед, и борозда делалась глубже. Черный бык стал. Потом опять влег в ярмо. А я все давил и давил на ручник: теперь, когда отвал по самую пятку ушел в землю, он стал мне почти впору.
Черный бык опять остановился.
— Пошел! — заорал я. — Пошел!
Гвиния двинулся один. Съехавшее на сторону ярмо вывернуло черному шею.
— Назад! — завопил я не своим голосом. — Осади Гвинию, он удушит черного!
Гоча вытянул быка плетью.
Гвиния сердито мотнул головой, отпрянул назад, дернул ярмо. Супонь лопнула, шкворни затрещали, Гвиния вырвался из ярма и, храпя, мотая сильной головой, тяжело затрусил в поле.
Я упал на траву и долго не мог поднять головы.
Гоча гонялся за разъяренным Гвинией, наконец пригнал его и, не говоря мне ни слова, впряг в ярмо. Вытащив из земли плуг, он с грехом пополам уложил его на арбу и медленно тронулся к дому.
Я поднялся, когда арба миновала поле люцерны и свернула к реке.
Вымыл в реке разбитую физиономию и пошел к дому.
У кукурузных посевов нагнал арбу. Гоча шагал впереди волов и даже не обернулся. Я молча шел сзади. Когда проходили мимо двора Цетерадзе, со стороны лесной просеки донеслись звуки не то песни, не то козлиного блеяния.
— Кто это поет? — прохрипел я.
Я узнал голос Буду и остановился.
— «Не бывать тому вовеки! — распевал приемыш Клементия. — Не бывать тому вовеки!»
Мне показалось, что на меня опрокинули наш церковный колокол, а Буду колотит по нему булыжником.
Я сорвался с места и побежал к лесу.
Мне недолго пришлось бегать: Буду был там, на лесной тропинке. Он пас козу, но я тогда ее не заметил. Я видел перед собой только Буду и бежал прямо на него.
Я подбежал к нему и со всего размаху ударил по лицу.
Потом еще!.. Так… Потом головой в грудь. Кубарем в колючий кустарник. Так! Потом ногами…
Буду вопил и просил пощады, а я бил его, бил немилосердно, отчаянно, зло…
На крик прибежал Гоча и с трудом оторвал меня от ревущего Буду.
Глава девятая
НЕЗАЛОЖЕННЫЙ ФУНДАМЕНТ
— Где ты пропадаешь целый день, сынок? Хоть бы о еде вспомнил! — встретила меня на кухне бабушка. — И мать не показывается, девчонка вся криком изошла.
Я молча стал шарить руками по полкам. От голода кружилась голова, подкашивались ноги, я не мог выдавить ни слова. Нашел холодный мчади.
— Ты бы разогрел, Гогита, холодный кусок в горло не полезет.
Я сунул половину лепешки Зазе, другую стал есть сам.
— На, Заза, разогрей, если хочешь! А больше ничего нет? — спросил я.
— Фасоли нет! — пожаловался Заза.
— Матери до сих пор нет, а я с голодным ребенком провозилась. Не могла успокоить — к резиновой соске не приучена, — сказала бабушка.
У меня от удивления кусок застрял в глотке, я поперхнулся и закашлялся.
Бабушка положила в рот Татии свою высохшую грудь, и та ее торопливо сосала.
Во дворе залаяла собака.
Пустая корзина шваркнула об пол балкона, и в дверях появилась мама.
— Мама пришла! — радостно вскрикнул Заза и бросился к ней.
— Наконец-то! — сказала бабушка.
Девочка выплюнула изо рта пустую высохшую грудь и заплакала.
Мама отстранила Зазу и подхватила девочку на руки.
— Гогита! — рывком расстегивая на груди кофту, позвала она и скосила глаза в мою сторону.
Девочка припала к груди и положила на нее обе маленькие ручки.
— Не давай ребенку перегоревшее молоко, — напомнила бабушка маме, но девочка уже присосалась, как пиявка.
— Гогита! — повторила мама.
Я исподлобья покосился на мать и опять промолчал — я видел, что она сердится на меня.
— Гогита, чертов мальчишка!
Заза удивленно посмотрел на маму, потом на меня и опять на маму.
— Чего ты от него хочешь? — вступилась за меня бабушка. — Весь день ничего не ел мальчонка, дай хоть кусок проглотить спокойно.
— Ты что молчишь, язык, что ли, проглотил?