Артем Гармаш

Артем ни на миг не терял ощущения реального мира. Знал, что это шумят вербы над его головой. Но это нисколько не мешало ему слышать еще и иной шум — траурного шествия за гробом. Будто тысячи ног шагали по мостовой, будто впереди и сзади, справа и слева от него, рядом с ним шли боевые его товарищи, иногда словно бы ощущал даже неосторожные толчки плечом в его раненое плечо, и это отдавалось в ране. Вот так и прошел он через всю плотину — медленным шагом, останавливаясь, как это бывает обычно в большой колонне, когда по неизвестной причине останавливаются вдруг идущие впереди. И всякий раз тогда правая рука в кармане шинели крепче сжимала теплую рукоятку нагана, нагретую его собственным теплом.

За плотиной Артем сошел на обочину, как это делают обычно, чтобы не мешать пройти идущим позади. В стороне в нескольких шагах — кузница. Дверь была закрыта. Как видно, Лаврен пошел обедать. Но вспомнилось, что и утром, когда проходили здесь с матерью, в кузнице тоже не работали. Артем подошел поближе и сел на обтяжной камень. И внезапно гнетущее чувство одиночества охватило его.

«А будь ты неладна!» — со зла шевельнул он раненой рукой. Разве не из-за этого он сейчас здесь, а не в Славгороде?! «Не ропщи! Скажи спасибо, что не пролетела пуля на пол-аршина выше, тогда бы в самый лоб. Да и почему это тебе так одиноко здесь, в своем родном селе? Что, у тебя здесь друзей нет? С которыми еще с детских лет…» И стал перебирать в памяти всех хлопцев, с которыми вместе ходил в школу, пас летом овец, а с некоторыми позже батрачил в усадьбе.

Долго Артем просидел в задумчивости и, только когда вблизи, на плотине, послышалось фырканье лошадей и негромкий мужской голос, встал. Понял — какой странный вид должен иметь, сидя вот так на камне, возле закрытой кузницы. Но на дорогу не выходил, ожидая, пока проедут сани.

— Тпру! — остановил коней напротив кузницы Гордей Саранчук. И, поправляя шлею, спросил, обращаясь к Артему: — А что это Лаврен надумал? Или начал уже забастовку? Это ж и ты к нему?

— Прежде всего здравствуйте, дядя Гордей! — вместо ответа сказал Артем.

Саранчук только теперь посмотрел внимательно и узнал Артема.

— Против солнца не видно, — сказал в оправдание. — Здорово, здорово, хлопец!

Приветливо улыбаясь, он вышел на обочину к Артему. Пожали друг другу руки. Разговорились.

После первых вопросов: когда, надолго ли да что с рукой — Саранчук начал о своем, как видно, наболевшем:

— Да, Артем, ты виделся с нашим Грицьком в Славгороде. Ты ничего такого за ним не замечал? Как подменили хлопца. — И на Артемовы расспросы рассказал, что с той поры, как вернулся, никуда со двора еще не выходил. — Уж не горе ли какое его сушит? Оно, правда, три года войны без следа не проходят. Но возвращаются же люди… Ты бы, Артюша, зашел, проведал.

Артем пообещал зайти. Сегодня — навряд ли, а завтра — непременно.

— Зайди, Артюша, обязательно. Как-никак товарищи с детства… А у меня тут подкова хлоп да хлоп. Думал, Лаврен в кузнице. — Он подошел к коню и взял его переднюю ногу. — Нет, без клещей не оторвешь. А вдруг потеряется… Оно, может, и предрассудок. Ну, а когда на душе неладно, так и в подкову поверишь. — Он тронул лошадей. Но еще и на ходу оглянулся и крикнул Артему: — Так я надеюсь на тебя!

— Зайду!

И только теперь Артем почувствовал, как промерз, сидя здесь на камне.

Быстро шел по плотине, чтобы хоть немного согреться. И планировал уже. К Тымишу пойдет сейчас. С лета еще, после госпиталя, живет он дома, в селе. Кто же, как не Тымиш, может лучше ввести в курс ветробалчанских событий! И нужно немедля за дело браться. Но вот задача — с чего начинать? Ну, да жизнь сама подскажет.

VII

Миновав свой двор, Артем через какую-нибудь сотню шагов — как раз против хаты Гмыри — встретился с Остапом и Мусием: возвращались из лесу. Остап остановил волов и спросил брата, куда направился. Артем ответил, что в лавку, курева купить, а потом к Тымишу Невкипелому. Невольно бросил взгляд на сани. Нет, на этот раз лесу нагружено в меру. Как видно, тогда, за завтраком, Омелько все же донял. Хорошая примета.

— Ну, а где же хлопец? Уж не в лесу ли одного оставили?

— Какое там в лесу! Прослышал, что приехала новая учительница, побежал — хоть одним глазом глянуть, — ответил Остап.

— Трогай, трогай, Остап, — заторопил Мусий.

— Неужто так проголодались, дядя Мусий? — засмеялся Остап.

— Не проголодался, а вон Омелько с бугра наблюдение ведет.

Остап и Артем тоже глянули в ту сторону.

За прудом, во дворе помещичьей усадьбы, действительно стоял Омелько — как монумент — и смотрел сюда. Но, заметив, что на него смотрят, шагнул в сторону и повернулся к ним спиной, делая вид, что, собственно, ради этого и вышел сюда, за угол загона, «до ветру».

— Ох, и артист же! — засмеялся Мусий и снова заторопил: — Трогай, трогай! А то подумает, что и на этот раз волов умаяли.

Остап нахмурился.

— А этот, гляди, почище Пожитько будет. Ох, и въедливый! Подумаешь, хозяин! Над чужим добром.

— Почему над чужим? — сказал Артем. — Народное. Выходит, и его.

— А коли так, стало быть, я тоже хозяин.

— Но он все-таки больший хозяин над волами, чем мы с тобой, — сказал Мусий.

— Больший? Это почему же? Что ходит за ними?

— И поэтому. А главное дело — попробуй без него! Тридцать пар в загоне без привязи. Попробуй разберись, какого с каким спаровать.

— Это правда, — согласился Остап. А так как собирался и завтра еще попросить волов у Омелька, на этот раз не обращаясь за разрешением к Погорелову, то хотел уже взяться за налыгач, но тут же передумал, устыдясь брата. «Да что я, в самом деле, лопух какой! Ну, пусть уж перед генералом — не так это легко вековое из души выкорчевывать. Но чтоб перед каждым!..» И сказал подчеркнуто безразличным тоном: — Ничего. Не на того напал! Пусть понаблюдает. — И нарочито не спеша вынул из кармана кисет.

— Ты, бедняга, должно, от завтрака и не курил еще?

Подал Артему цигарку. Стал свертывать другую — себе. И, очевидно, так ничего и не произошло бы, закурил бы, да и поехал дальше. Но в это время распахнулись ворота Гмыри. Открыл их сам хозяин, Архип Гмыря, а батрак Савка вывел за налыгач волов, запряженных в сани, свернул на глубокую колею улицы и остановился — впереди стояли сани Остапа.

— А ну, эй, кто тут на дороге стал! — крикнул Гмыря, и, как показалось Остапу, очень оскорбительным тоном. — Проезжай!

Остапа словно кнутом хлестнул этот окрик. Он вспыхнул, но сдержался. Очень медленно, чтобы не рассыпать табак с бумажки, повернулся к Гмыре и напряженным голосом сказал:

— Как говоришь? На дороге? — Послюнил бумажку, свернул цигарку. — А ежели ты мне на дороге стоишь? Всю жизнь!

— Проезжай, проезжай! — снизил тон Гмыря. — Не скандаль!

— А тебе что, улица мала? Не проедешь?

— Куда? Не видишь — сугробы какие?!

— Ну, так подожди. Закурю вот. Да и волы отдохнут. — И повернулся к нему спиной. Не спеша прикурил и Артему дал прикурить.

Гмыря едва сдерживал себя. Но когда увидел, что Остап и закурив не собирается ехать, а, наоборот, присел на сани с явным намерением выкурить всю цигарку, не выдержал:

— Вот как! Так ты, значит, насмешки строить?!

— Ну что ты за человек, Архип! — ритпоспешил Мусий, желая предупредить ссору. — Тебе же ясно человек говорит: волы помились. Чего ты ерепенишься? Что у тебя, горит? Отдохнут, и поедет себе.

— А ты не в свое дело не суйся!

Гмыря порывисто шагнул к волам Остапа и уже взялся было за налыгач, как вдруг Остап с неожиданным проворством оказался рядом с ним и вырвал налыгач из рук.

— Э, нет! — проговорил с хрипом. — Волов ты не трожь! — И оттолкнул Гмырю.

Тот пошатнулся и сел в сугроб.

Все произошло внезапно и неожиданно. Гмыря так и застыл, сидя в сугробе и растерянно глядя на людей, словно из-под земли выросших возле саней. Потом, придя в себя, вдруг завопил: