Страница 3 из 16
Первым очнулся мужчина со шрамом, уже светало, через запылённые стёкла пытались проникнуть летние лучи солнца, разгоняя висящую в воздухе пыль. Мужчина закашлялся, встал на четвереньки, его вырвало. Мотая головой, он кое-как поднялся, окинул взглядом комнату. Некоторое время пытался понять, что же изменилось, потом отметил пропажу семи ящиков и одного подельника, выругался, дрожащими пальцами развернул пергамент, мимо ящика посыпались империалы. В этот момент заворочался ещё один грабитель, он натужно закашлялся, держась за горло.
Человек со шрамом не стал тратить время на переговоры со своей совестью, подобрался к очнувшемуся товарищу, схватил его за волосы, и перерезал горло ножом. То же самое он проделал с бородатым, стянул с одного из подельников штаны, завязал внизу узлом, перекидал туда упакованные столбики монет, и пошаркал в сторону леса, волоча груз за собой.
Глава 1.
Автомобильный извоз в Москве к середине 20-х годов оставался делом исключительно частным. По всему городу расплодились прокатные конторы, редко — крупные, гораздо чаще с тремя-четырьмя машинами, растущие потребности жителей в современном транспорте они удовлетворить не могли. Столица по-прежнему была городом извозчиков, которые стекались в город из окрестных губерний.
В 1924 году первые восемнадцать автомобилей австрийской марки «Штайр» закупил для проката государственный трест Автопромторг, а в следующем, 1925-м, Московский совет приобрёл во Франции сто двадцать машин Рено. Пятнадцать французских кабриолетов прибыли в столицу в мае 1925 года, следующая партия ожидалась в декабре. Под их обслуживание выделили гараж номер четыре, он находился в Дьяковских переулках, напротив Домниковских бань, рядом с Каланчёвской площадью, соединявшей три вокзала, Октябрьский, Рязанский и Ярославский.
Гараж занимал целый комплекс зданий, с собственным складом, ремонтной зоной и прокатной конторой в Орликовом переулке. Помещения давали с запасом, молодое советское правительство рассчитывало довести численность государственных таксомоторов в Москве до тысячи, а то и больше.
— Сажаю я у Малого театра женщину, в шляпке и с сумочкой, так эта фифа нате вам пожалуйста, в шарф закуталась и в окно смотрит, слова не говорит. Только адрес назвала, на Воздвиженке, в прокурорском доме, где всяческие артисты живут. Доехали мы, я ей и говорю, значит, барышня, доставил вас без шума и пыли, — невысокий молодой парень в кожаной куртке с комсомольским значком, тощий, с прилизанными чёрными волосами, сделал не к месту эффектную паузу, — выхожу и небрежно так открываю дверцу, мол, пора бы уже и покинуть салон, она мне деньги в руку тычет, а там рупь двадцать всего, точно по счётчику. Я так и эдак, не изволите ли добавить на чай, и она говорит, вы, то есть я, не желаете ли подняться ко мне в квартерку и там уже чаю отведать.
— Ну а ты? — один из слушателей, пожилой мужчина, стряхнул с плеча рассказчика невидимую пылинку.
— А чего раздумывать, ать-два, и уже у неё. Женщина, доложу вам, исключительных достоинств, фигура такая, что дух захватывает, красавица — не описать, ну вы же понимаете, артистка. Только вошли, прыг ко мне на колени и говорит, мол, оставайтесь, брошу этот театр и буду вам борщи варить, только поманите, потому как я от вас без ума, вы, Семён, мой идеал
— Враль ты, а не идеал, — пожилой кладовщик усмехнулся, — как же, пойдёт кто с тобой.
— Вот те крест, Пахом Кузьмич, — молодой поднял руку, но вовремя себя одёрнул, зажёг спичку, раскуривая папиросу, — не хочешь, не верь.
— И вправду, Кузьмич, пусть балакает, авось не помрём от этого, — поддержали рассказчика остальные.
Кузьмич махнул рукой, потянулся за пачкой папирос, и тут же затолкал её обратно в карман.
— Шухер, архаровцы, кажись, начгар идёт.
Окурки тут же полетели в ведро с песком, круг слушателей распался, каждый заспешил к рабочему месту. Почти сразу же застучали молотки, отбивая болты, заскрипело прикипевшее колесо, заскрежетал металл, у окошка кладовщика выстроилась небольшая очередь с нарядами и актами. Семён Пыжиков остался в одиночестве.
Начальник гаража Алексей Семёнович Коробейников на должность был назначен недавно, перейдя из отдела благоустройства Москомхоза, первые пятнадцать городских таксомоторов, прибывших весной этого года из Франции, были для него той ещё головной болью. Отдельной головной болью были шофера, людей, способных освоить новую технику, было предостаточно, а вот желающих работать на ней и в стужу, и в палящий зной за твёрдый оклад и днём, и ночью — раз, два и обчёлся.
Каждую машину обслуживали три водителя, сменами по одиннадцать часов, с обеденным перерывом и часом на регламентные работы — замену масла, долив бензина, подкачку баллонов и прочее. Первая смена начиналась в десять утра, и заканчивалась в девять вечера, а через час за руль садился другой водитель. Вечерняя смена считалась самой выгодной, там клиент был жирный и щедрый, одно дело из кабака в половине третьего на рысаке, и другое — на модном таксомоторе.
— Где твой сменщик? — Коробейников был зол и неприветлив, но руку Пыжикову пожал.
— А мне откуда знать, — Семён аккуратно затушил недокуренную папиросу. — Мне он не отчитывается. Моя смена через сорок минут начинается, по правилам час обслуживания предусмотрен. Так что, Алексей Семёныч, я в девять нуль-нуль у диспетчерской буду как штык, а дальше уже не моя забота.
— Как появится, ко мне, — начальник посмотрел на окурки, вздохнул, и поспешил к себе в кабинет.
Пыжиков злорадно осклабился, своего сменщика Сергея Травина он не любил, было за что.
Держался этот Травин с начгаром вась-вась, потому и отписывали ему бензин, шины и прочее без очереди. Поговаривали, что у Коробейникова кто-то из родни в Гражданскую вместе с ним воевал, сам Пыжиков в это время по возрасту мирными делами занят был, но считал, что бывшие заслуги никаких преимуществ давать не должны. А ещё Травин на самокате блестящем ездил производства итальянской фирмы «Леньяно», не иначе как с нэпманов три шкуры за проезд драл и контроля не боялся.