Автопортрет. Самоубийство

Эдуар Леве

Автопортрет

Самоубийство

Автопортрет

Подростком я полагал, что «Жизнь, способ употребления» поможет мне жить, а «Самоубийство, способ употребления» — умереть. Я провел три года и три месяца за границей. Предпочитаю смотреть влево от себя. Один из моих друзей смакует предательства. От путешествия у меня остается такое же печальное послевкусие, как и от прочитанного романа. Я забываю о том, что меня раздражает. Возможно, я, того не зная, разговаривал с чьим-то убийцей. Я готов заглядывать в тупики. Маячащее в конце жизни не вызывает у меня страха. Я, по правде, не слушаю, что мне говорят. Меня удивляет, когда мне дают прозвище, почти меня не зная. До меня медленно доходит, что кто-то плохо со мной обошелся, настолько меня изумляет, что такое вообще случается: зло в каком-то смысле нереально. Я храню архив. Когда мне было два года, я разговаривал с Сальвадором Дали. Соперничество ничуть меня не подстегивает. На доскональное описание своей жизни у меня ушло бы больше времени, чем на саму жизнь. Любопытно, не стану ли я к старости реакционером. Когда я сижу с голыми ногами на дерматине, моя кожа не скользит, она скрипит. Я изменял двум женщинам и сказал им об этом, одной было все равно, другой — нет. Я подшучиваю над смертью. Я не люблю себя. Я себя не ненавижу. Я не забываю забывать. Я не верю, что Сатана существует. У меня нет судимости. Мне бы хотелось, чтобы времена года длились по неделе. Я предпочитаю скучать в одиночку, а не вдвоем. Я прогуливаюсь по пустынным местам и обедаю в унылых ресторанах. Что касается пищи, предпочитаю соленое сладкому, сырое вареному, твердое мягкому, холодное горячему, пахучее лишенному запаха. Я не могу спокойно писать, когда у меня в холодильнике нет ничего съестного. Я легко обхожусь без алкоголя и табака. За границей стараюсь не обращать внимания, если мой собеседник рыгает во время разговора. Я замечаю седые волосы у людей, которым по возрасту это не подобает. Желательно, чтобы я не читал медицинские трактаты и в частности описание симптомов конкретных болезней: по мере ознакомления с фактом их существования я чувствую, как они во мне распространяются. Война кажется мне столь нереальной, что я с большим трудом могу поверить, что мой отец воевал. Как-то я видел человека, левая половина лица которого выражала совсем иное, нежели правая. Не уверен, что люблю Нью-Йорк. Я говорю не: «А лучше Б», а: «Я предпочитаю А Б». Я беспрестанно сравниваю. Лучший момент по возвращении из путешествия — это не выход в аэропорту и не прибытие домой, а связующая их поездка на такси: все еще путешествие, но уже не совсем. Я пою фальшиво и поэтому не пою. Поскольку я забавен, меня считают счастливым. Надеюсь никогда не наткнуться на лугу на чье-то ухо. Я люблю слова ничуть не больше, чем молоток или болт. Я не знаком с зелеными юнцами. В витринах англосаксонских стран читаю слово sale по-французски. Я не могу спать с теми, кто шевелится, храпит, глубоко дышит, тянет на себя одеяло. Могу спать в обнимку с теми, кто не шевелится. У меня была идея Музея грез. Я склонен удобства ради называть «приятелями» тех, кто ими не является, мне не подобрать другого слова, чтобы охарактеризовать людей, которых я знаю, к которым хорошо отношусь, но с которыми не связан личными отношениями. В поезде, сидя спиной по ходу движения, я вижу, как все не приближается, а удаляется. Я не коплю на старость. По-моему, лучшая часть носка—дырка. Я не слежу за тем, сколько денег у меня на банковском счете. Мой банковский счет редко уходит в красную зону. «Шоа», «Нулевой номер», «Мобуту, король Заира», «Скорая помощь», «Безумцы из Титиката» и «Покорение Клиши» оказали на меня большее влияние, чем знаменитые художественные киноленты. Реди-мейд-фильмы Жана-Марка Шапули рассмешили меня сильнее, чем знаменитые кинокомедии. Я один раз попробовал покончить с собой и четырежды пробовал попробовать. Далекий звук газонокосилки навевает мне летом милые детские воспоминания. Я с трудом что-либо выбрасываю. Один из моих предков страдал манией накопительства; после его смерти обнаружилась коробка от обуви, каллиграфически выписанная этикетка на ней гласила: «Ни на что не годные обрезки шпагата». Я не верю, что мудрость мудрых будет утрачена. У меня был проект сборника расхожих надписей, где были бы воспроизведены невесть чьи рукописные послания, распределенные по категориям: объявления о пропавших животных, оправдания, помещенные на ветровом стекле и адресованные контролерам, чтобы не платить за парковку, ошалелые воззвания к свидетелям, уведомления о смене владельцев, служебные извещения, домашние объявления, записки, адресованные самому себе. Я подумал, слушая, как один пожилой человек описывает мне свою жизнь: «Не человек, а музей самого себя». Я подумал, слушая, как рассуждает отпрыск американского борца за права негров и французской социологини: «Человек-реди-мейд». Я подумал, глядя на одного очень бледного человека: «Вот призрак самого себя». Пока у них не появился телевизор, мои родители каждую пятницу ходили вечером в кино. Мне нравится честный звук бумажных пакетов и не нравится дребезжание полиуретановых. Мне случалось слышать, но не приходилось видеть, как с ветки падает плод. Меня очаровывают имена собственные, поскольку я не знаю их значения. Один из моих друзей, приглашая к себе на ужин, не выставляет блюда на стол, а подает, как в ресторане, уже наполненные тарелки, так что о добавке не может быть и речи. Я прожил несколько лет без какой-либо социальной защиты. Мне бывает не по себе в обществе скорее любезного человека, чем злобного. Мне куда забавнее пересказывать дурные путевые впечатления, нежели хорошие. Когда ребенок обращается ко мне «сударь», это приводит меня в замешательство. Я впервые увидел, как люди занимаются при мне любовью, в клубе свингеров. Я не мастурбирую перед женщинами. Я мастурбирую не столько перед изображениями, сколько перед воспоминаниями. Я никогда не жалел, что сказал то, что думаю. Любовные истории наводят на меня скуку. Я не рассказываю своих любовных историй. Я редко говорю о своих женщинах, но люблю слушать, когда друзья рассказывают о своих. Одна женщина приехала ко мне в далекую страну после полутора месяцев разлуки, я по ней не скучал, через несколько секунд я понял, что больше ее не люблю. В Индии я целую ночь ехал на машине со швейцарцем, с которым не был знаком, мы пересекали равнины Кералы, я выложил ему о себе за несколько часов больше, чем своим лучшим друзьям за несколько лет, я знал, что больше никогда его не увижу, на его уши можно было не обращать внимания. Случается, что я недоверчив. Разглядывая старые фотографии, прихожу к выводу, что тело эволюционирует. Я упрекаю других в том, в чем упрекают меня. Я не скряга, я восхищаюсь точностью трат. Мне нравятся некоторые униформы — не из-за того, что́ они воплощают, а из-за их функциональной строгости. Мне случается сообщить хорошую новость о себе кому-то из любимых мною и с изумлением обнаружить, что он завидует. Мне бы не хотелось иметь знаменитых родителей. Я не красив. Я не уродлив. С определенной точки зрения, загорелый и в черной рубашке, я способен показаться себе красивым. Чаще я кажусь себе не красивым, а уродливым. Я кажусь себе красивым отнюдь не тогда, когда мне хотелось бы таковым быть. Мне кажется, я уродливее в профиль, чем анфас. Мне нравятся мои глаза, руки, лоб, ягодицы, кожа, мне не нравятся мои ляжки, икры, подбородок, уши, изгиб затылка, ноздри при виде снизу, у меня нет определенного мнения относительно моего члена. У меня скособоченное лицо. Левая часть моего лица не похожа на правую. Мне нравится мой голос спросонок с похмелья или когда я гриппую. У меня нет никаких потребностей. Мне не придет в голову обольщать того, кто носит сандалии Birkenstock. Мне не нравятся большие пальцы ног. Я бы хотел не иметь ногтей. Я бы хотел не обрастать щетиной. Я не ищу почестей, не уважаю отличий, безразличен к наградам. Мне по вкусу странные люди. Мне по душе несчастные люди. Мне не нравится патернализм. Мне комфортнее в компании пожилых, нежели молодых. Я способен до бесконечности задавать вопросы людям, которых, как полагаю, никогда больше не увижу. Настанет день, когда я надену черные ковбойские сапоги и костюм из фиолетового бархата. Запах навозной жижи напоминает мне какую-то давнюю эпоху, тогда как запах сырой земли не отсылает ни к какому конкретному периоду. Я не могу удержать в памяти имена тех, кого мне только что представили. Я не стыжусь своей семьи, но и не приглашаю ее к себе на вернисажи. Я часто бывал влюблен. Я люблю себя меньше, чем был любим. Меня удивляет, что меня любят. Я не кажусь себе красивым, когда женщина считает меня таковым. Я умен неравномерно. Мои влюбленности более схожи друг с другом — и с влюбленностями других,— чем схожи друг с другом — или с работами других — мои работы. Я нахожу определенное удовольствие в невзгодах подошедшей к концу любви. Я ни с кем не вхожу в долю. Один приятель как-то подметил, что у меня одинаково довольный вид и когда сходятся приглашенные гости, и когда расходятся. Я начинаю чаще, чем завершаю. Я легче прихожу к людям, чем от них ухожу. Я не умею прервать докучающего мне собеседника. Я налегаю на бесплатные закуски, покуда меня не затошнит. У меня отличное пищеварение. Я люблю летние дожди. Неудачи других угнетают меня сильнее, чем собственные. Меня не радуют неудачи врагов. Мне трудно понять, когда делают идиотские подарки. Подарки, как правило, вызывают у меня неловкость, делаю я их или получаю, если только они не отменно точны, что случается весьма редко. Любовь доставляет мне безмерное удовольствие, но отнимает слишком много времени. Как скальпель хирурга вскрывает органы, любовь выводит меня к другим «я», чья непристойная новизна меня ужасает. Я не болею. Я хожу к врачу не чаще раза в год, Я близорук и немного астигматик. Я никогда не целовал свою любовницу перед родителями. На Корсике друзья побудили меня за компанию приобщиться к подводным погружениям, инструктор за несколько секунд доставил меня на глубину шесть метров, в левом ухе у меня что-то взорвалось, вернувшись на поверхность, я утратил чувство равновесия, с тех пор, когда самолет со мной идет на посадку, я чувствую, как внутри моего уха ворочается игла, пока воздух, минуя барабанную перепонку, вдруг не выйдет на свободу. Я не разбираюсь в названиях цветов. Я моту узнать каштан, липу, тополь, иву, плакучую иву, дуб, конский каштан, сосну, ель, бук, платан, орешник, яблоню, вишню, сирень, сливу, грушу, смоковницу, кедр, секвойю, баобаб, пальму, кокосовую пальму, пробковый дуб, клен, оливковое дерево. Я знаю названия, но не знаю, как выглядят ясень, осина, вяз, бересклет, земляничник, бугенвиллея, катальпа. У меня есть гуппи, суматранские барбусы, неоны, полосатая желто-черная рыбка, похожая на змею, и другие аквариумные рыбы, названия которых я забыл. У меня была самочка хомяка по прозвищу Вертушка — из-за своей неразлучности с бирюзово-голубым пластиковым колесом, в котором она бегала так проворно, что описывала целые круги. Одна моя не слишком сведущая в английском приятельница вместо Set in your shoes в песне Boogie Wonderland расслышала C'est quelque chose. Мне случается следовать мрачным путям. Дядя заставлял меня играть в «скорлипошон» — раз два три четыре пять шесть семь восемь девять десять, я должен был выговорить «скорлипошон» — раз два три четыре пять шесть семь восемь девять десять, пока он пытался отвлечь меня щекоткой. Один из моих дядей был наделен склонностью к скандалу и игре, ради смеха он крал в магазинах, он покупал «Хара-Кири» и заставлял меня его читать, на пляже притворялся умственно отсталым, скакал, завывая и пуская слюну на загорающих женщин, задавал соседней фермерше вопросы с несуществующими словами, он убедил по телефону каких-то незнакомцев, что в Орли их поджидает змея, он играл в казино, пока ему это окончательно и бесповоротно не запретили, он пытался вытребовать мзду с ночных заведений, выигранных его отцом в покер, и в конце концов напивался допьяна в компании их мафиозных съемщиков, которые задабривали его шампанским. Я не играю в казино. Мне любопытно, как я поведу себя под пыткой. В музее я смотрю на мир глазами художников, на улице своими собственными. Я знаю четыре имени Бога. Одна подруга сказала мне, что четыре зевка заменяют пятнадцать минут сна, я не раз пытался, но этот совет ни разу не помог. Я сталкивался с температурой от минус двадцати пяти градусов до плюс сорока пяти. Мне доводилось встречать католиков, протестантов, мормонов, иудеев, мусульман, индуистов, буддистов, амишей, свидетелей Иеговы, сайентологов. Мне доводилось видеть землю, горы и море. Я видел озера, реки, притоки, ручьи, горные реки, водопады. Я видел вулканы. Видел эстуарии, холмы, острова, континенты. Видел гроты, каньоны, шляпы фей. Видел пустыни, пляжи, дюны. Видел солнце и луну. Видел звезды, кометы, затмение. Видел Млечный Путь. Мне уже не десять лет. Я никогда не верил, что можно увидеть даху. Мне интересно, существуют ли осквернители Сатаны и является ли осквернение грехом, как с его точки зрения, так и с точки зрения Бога. Меня интересуют монстры. Когда я читаю code pin ОК, мне чудится code Pinoquet. Одиночество придает мне терпения. Подруга моих родителей в пятьдесят лет обнаружила, что не знает, что можно засучить рукава. Я не знал, что ответить, когда взрослый человек сказал мне: «А ты, часом, не врешь?» Я заставил себя улыбнуться, когда взрослый человек сказал мне: «Шел бы ты лесом». Мой отец несколько чудаковат. Мать любит меня, но без одержимости. Я обнаружил, что существуют «неприличные картинки» в небольшом небесно-голубом буклете, в котором описывались некоторые из грехов, мне его дал перед первой исповедью священник, чтобы помочь вспомнить, какие из них я мог совершить. Я посещал коллеж, в котором свирепствовали педофилы, но не попал в число их жертв. За одним из моих школьных товарищей, когда ему было двенадцать, до самой лестничной клетки шел пожилой мужчина, там он затолкал его в подвал и начал тискать. Собака одного из моих приятелей обезобразила его лучшего друга, когда тому было четырнадцать лет. Я ни разу не опаздывал на самолет, который потом взорвался бы в воздухе. Я чуть не угробил троих своих пассажиров, отыскивая в бардачке кассету, когда ехал со скоростью сто восемьдесят километров в час по автостраде Париж — Реймс. Мой отец застал меня, когда я занимался любовью с одной женщиной, когда он постучал в дверь, я чисто механически ответил: «Войдите», его лицо озарилось и он тут же закрыл дверь; когда моя подруга попыталась втихомолку улизнуть, он поспешил к ней со словами: «Возвращайтесь, мадемуазель, когда захотите». Как и большинство, я не знаю, почему город, в котором я живу, назван именно так. Один из моих дядей умер от СПИДа вскоре после того, как прогорела художественная галерея, в которую он вложил все свои средства. Один из моих дядей встретил мужчину своей жизни, когда неспешно катил в своей красной машине с откидным верхом по улицам Парижа, этот человек был венгерским иммигрантом и шел туда глаза глядят, собираясь с собой покончить, дядя остановился рядом с ним и спросил, куда он направляется, больше они не расставались, пока их не разлучила смерть. Приятель моего дяди научил меня смеяться над тем, что показывают по телевизору и в чем, вообще говоря, нет ничего забавного, например над прической Бобби Юинга в «Далласе». Я никогда не подписывал манифестов. Если я поворачиваюсь, глядя на себя в зеркало, наступает момент, когда я себя больше не вижу. Раймон Пулидор — одно из самых асексуальных имен, что я знаю. В салате мне в первую очередь нравятся хруст и заправка. Я не люблю, когда при мне повторяют чужие остроты, особенно остроты Саша́ Гитри. Прежде чем добраться до предмета, я смакую упаковку. Посещение церквей навевает на меня скуку, мне любопытно, существуют ли, за вычетом горстки специалистов, люди, которых это приводит в восторг. Я не знаю, как называются звезды. Я регулярно планирую заучивать наизусть длинные тексты, чтобы натренировать свою память. Я вижу в облаках фантастических существ. Я не видел гейзер, атолл, глубоководную впадину. Я не сидел в тюрьме. Мне нравится рассеянное освещение. Я не подавал жалоб в полицию. Меня никто не грабил. Лет в двенадцать, когда я был в метро с тремя одноклассниками, какой-то чужак моего возраста вдруг сделал мне подножку, другой, лет пятнадцати, ударил ногой в лицо, я упал на пол, когда я приподнялся, он готов был нанести еще один удар, и тогда я притворился, что мне больнее, чем на самом деле, схватившись за лицо руками и громко вопя, словно лицо было разбито, нападавшие испугались и бежали, мои три «товарища», замершие в нескольких метрах позади, бросились ко мне, я заметил, что лицо одного из них побелело от трусости. Мои родители не слишком докучают мне вопросами. Однажды я зашел на территорию тюрьмы, окрестности которой фотографировал в Риме, штат Нью-Йорк, часовой задержал меня и отвел к начальству, где у меня изъяли пленку, на ней также были засняты свидетели Иеговы из Парижа, штат Нью-Йорк. Я продавал свои работы французским, австрийским, испанским, немецким, итальянским, американским и, возможно, каким-то еще коллекционерам. Если по истечении какого-то времени женщина, с которой я встречаюсь, перенимает мои выражения, я могу ей только посочувствовать. Мне хотелось бы, чтобы в некоторых регионах изо дня в день стоял один и тот же день недели, я бы мог при желании провести пять понедельников в одном городе и восемь суббот в другом. Мне хотелось бы, чтобы имелись города, всех обитателей которых звали бы Жан или Жанна, такой город назывался бы Жанвиль. К местам меня влекут имена, к людям — тела. Я забываю, что названия некоторых предметов, например «проволока», отсылают к действию. Мне интересно, симпатизирует ли спецназу кто-либо, кроме стариков. Я — фетишист написанного от руки. Если я выбираю почтовые открытки с видами одного и того же места, то испытываю искушение варьировать изображения и даже не повторять лучшие из них, чистый абсурд, поскольку открытки адресуются разным людям. Когда я пишу несколько почтовых открыток в один и тот же день, я стараюсь не излагать одни и те же события, как будто адресаты смогут однажды удостовериться, что я несколько раз переписал одну и ту же открытку. Среди ложбин и оврагов Золотого треугольника я совершил прогулку на спине слепого слона, который нащупывал себе дорогу ногой. Мой брат строит. Я по ошибке изучил трудные предметы, которые оказались совершенно бесполезны, а мог бы получить удовольствие от художественных занятий, которые ускорили бы мою жизнь. Я доволен, что я доволен, и грушу, что мне грустно, но точно так же я могу быть доволен, что мне грустно, и грустить, что доволен. Недосыпание не так мешает мне в хорошую погоду, как в дождливую. Я нахожу людей красивыми независимо от момента, я не всегда нахожу себя красивым, следовательно, я некрасив. Мне случается разговаривать со своим членом, обращаясь к нему по имени. Я ценю запах свежескошенного сена, исходящий от джинсов Levi’s 501 brut. Я не рассказываю истории, так как забываю имена людей, я пересказываю события в беспорядке и не умею подвести к концовке. В путешествии я устраиваю себе сюрпризы, например в самый неожиданный для себя момент решаю, что путешествие закончено. Мне легко пишется на диктофон, когда я думаю совсем о другом. Я написал несколько писем, чтобы объявить о своей любви, но ни одного, чтобы ее оборвать, это дается на откуп голосу. Я скорее нарисую жевательную резинку вблизи, чем Версаль вдалеке. Я дую на водку. У меня нет дачи, где я мог бы провести уик-энд, так как мне не нравится открывать, а через два дня закрывать ставни. Я готов заплатить кому-нибудь, чтобы он проветрил, согрел, убрал сельский дом перед тем, как я в него въеду, чтобы сложилось впечатление, что в нем кто-то живет. Хотя ритм моей работы сугубо индивидуален, я особо выделяю конец недели, он же уик-энд. Мое прозвище гротескно, но мне оно по душе, притом я сам сообщаю его людям, если они его не знали. Я складываю свой багаж, составив список всего того, что должен взять с собой; так как я каждый раз беру одно и то же, я храню этот список в виде файла в компьютере. Я использую пакеты из супермаркета в качестве мусорных. Я по возможности сортирую свой мусор. Когда я выпью, меня клонит в сон. В Гонконге я знал одного типа, который показывался на людях ровно три раза в неделю, не больше и не меньше. Мне кажется, что демократия распространяется по всему миру. Я воспеваю современного человека. Мне удобнее лежа, чем стоя, стоя, чем сидя. Я восхищаюсь человеком, придумавшим название фильма «Последний дом слева». Приятель рассказал мне о «красном человеке из Тюильри», я уже не помню, что именно тот сделал, но это имя по сию пору вызывает у меня дрожь. Педиатр, на осмотр к которому привела меня мать, унижал поколение за поколением детишек, в том числе и меня, загадывая загадку: «Венсан привел осла на лужок и перешел на другой, сколько тут всего ослов?», которую он произносил заунывным тоном, прежде чем объявить: «Всего один, и это ты» тем, то есть всем, кто не отвечал: «Один»[1]. Мне хочется писать фразы, начинающиеся словами «В конце концов». Я могу понять фразы «Это конец», «Это начало конца», «Это начало конца начала», «Это начало конца начала конца», но начиная с «Это начало конца начала конца начала» я слышу только шум слов. Иногда я раздражаю собеседника, систематически повторяя за ним последнее слово. Я не устаю повторять: «Дочурка папульки». Один из моих друзей вызывает восторг у одних и безразличие у других тем, что знает соответствие между номерами и названиями департаментов. Моя кузина Вероника совершенно необыкновенна. Бывает, что удачная острота приходит мне в голову только час спустя. За столом я оправдался, забрызгав пищей безукоризненную рубашку приятеля, словами «Ты встал на пути моего соуса». Я не радуюсь несчастью других. Я не раболепствую перед металлическим идолом. Я не гнушаюсь своим наследием. Я не возделываю землю. Я не надеюсь открыть новые сокровища классической музыки, но уверен, что до конца жизни буду наслаждаться теми, что мне уже известны. Не знаю, можно ли улучшить музыку Баха, но наверняка можно улучшить музыку некоторых композиторов, которых Я предпочту не называть. Я признаю, что ошибался. Я не драчлив. Я никогда никого не бил кулаком. Я заметил, что на парижских дверных кодах быстрее всего стирается цифра 1. Бывает, я настраиваю своих собеседников против себя излишней аргументацией. Я не слушаю джаз, я слушаю Телониуса Монка, Джона Колтрейна, Чета Бейкера, Билли Холидей. Подчас у меня возникает чувство, будто я, сам не знаю почему,— обманщик, словно на меня падает тень и я не могу от нее избавиться. Если я путешествую с кем-то, я вижу вполовину от того, что видел бы, путешествуя в одиночку. Один из моих друзей любит путешествовать по тем ближневосточным странам, где не на что смотреть, кроме аэропортов, пустынь и дорог. Я никогда не сожалел, что путешествую в одиночку, но мне случалось сожалеть, что я путешествую с кем-то. Я читал Библию в случайном порядке. Из-за перевода я не читаю Фолкнера. Я сделал серию монохромных картин, используя то, что выделяется из моего тела или из него прорастает: щетину, волосы, ногти, сперму, мочу, кал, слюну, сопли, слезы, пот, гной, кровь. Телевизор интереснее для меня без звука. В присутствии друзей я могу хохотать во все горло от некоторых совершенно не комических телевизионных передач, которые, когда я один, ввергают меня в уныние. Я на самом деле не слышу, что мне говорят люди, которые вгоняют меня в тоску. Краткость простого «нет» в качестве ответа мне нравится, а резкость смущает. Слишком высокий уровень шума в ресторане портит мне все удовольствие. Если бы я должен был эмигрировать, я бы выбрал Италию или Америку, но об этом нет речи. За границей я частенько мечтаю о том, чтобы купить дом в Провансе, и тут же забываю об этом, стоит мне вернуться. Я редко сожалею о том, что что-то сделал, и регулярно о том, что чего-то не сделал. Я вновь и вновь думаю о горечи историй, которые не имели места. Автострада наводит на меня тоску, по сторонам от нее не на что смотреть. Ландшафты отнесены слишком далеко от автострады, чтобы мое воображение могло наделить их жизнью. Я не вижу, чего мне не хватает. Я хочу изменить не столько вещи, сколько сложившееся у меня о них впечатление. Я делаю фотографии, потому что на самом деле не хочу ничего менять. Я не хочу ничего менять, потому что я самый молодой в семье. Мне нравятся путевые встречи, краткие и без последствий: в них сочетаются энтузиазм начала и грусть расставания. Я собирался написать книгу под названием «В машине», составленную из наговоренных за рулем на диктофон заметок. Фотографировать наугад противно моей натуре, но, так как я люблю поступать ей наперекор, мне не раз приходилось изобретать благовидный предлог, чтобы фотографировать как придется, например я три месяца мотался в Соединенных Штатах исключительно по городам, носящим те же названия, что и города в других странах: Берлин, Флоренция, Оксфорд, Кантон, Иерихон, Стокгольм, Рио-де-Жанейро, Дели, Амстердам, Париж, Рим, Мехико, Сиракузы, Лима, Версаль, Калькутта, Багдад. Когда я решаю сфотографировать на улице встречного, у меня всего десять секунд на то, чтобы заметить этого человека, решить его сфотографировать и подойти с просьбой об этом, стоит прождать — и становится слишком поздно. Я ношу очки. Конфета замедляет у меня во рту время. Я так и не покончил с самокопанием. Я вижу искусство там, где другие видят предметы. Между одиночеством в чреве матери и одиночеством в могиле я повстречаюсь с уймой людей. Когда я вел машину среди лугов, мне в голову пришли такие слова: цыпа-трактор и слон-навес. Я бы предпочел, чтобы из набросков получалась статья, а не книга. В Соединенных Штатах я проезжал через городок Seneca Falls, что по ошибке перевел как Провалы Сенеки. Я видел рекламу перевозчиков вегетарианских товаров. Мне бы хотелось посмотреть фильмы с неуместным музыкальным сопровождением: комический фильм с готической музыкой, детский фильм с погребальной, любовный фильм с военным маршем, политический фильм со звуковой дорожкой музыкальной комедии, военный фильм с психоделической музыкой, порнографический фильм с религиозной. Чем дальше, тем реже я оправдываюсь. Лизнув конверт, я сплевываю. Я не хочу умереть внезапно, я хочу видеть, как медленно наступает смерть. Не думаю, что кончу в аду. Хватит пяти минут, чтобы мое обоняние забыло запах, даже самый что ни на есть противный, с остальными моими органами чувств все обстоит совсем иначе. Мозгу меня вооружен. Мне попалась такая фраза Керуака: The war must have been getting in my bones. Хотя я всегда переводил Deer Hunter как «Охотник на оленей», мне все еще слышатся отголоски неправильного перевода: «Дорогой охотник». Я лучше помню то, что говорили мне, чем то, что сказан сам. Я предвижу, что умру в восемьдесят пять лет. От удовольствия, когда я еду летней ночью по освещенным луной дорогам среди холмов, меня может начать бить дрожь. Я рассматриваю старинные фотографии с более близкого расстояния по сравнению с современными, они меньше размерами и их детали более четки. Если отмести в сторону религию и секс, я мог бы жить как монах. Мои имя и фамилия ничего для меня не значат. Если я долго смотрю в зеркало, наступает момент, когда мое лицо теряет всякое значение. Я могу стоять несколькими десятками способов. Я носил на руках женщин, они меня нет. Я не обнимался с другом. Я не прогуливался с другом, взявшись за руки. Я не носил одежду друга. Я не видел тела мертвого друга. Я видел мертвые тела моих бабушки и дяди. Я не целовался с мальчиком. Я имел дело с женщинами своего возраста, но пока становлюсь старше, они становятся моложе. Я не покупаю подержанную обувь. У меня была идея запустить амиш-панк. Я лишь однажды въехал в квартиру ее первым жильцом. Я попал в мотоциклетную аварию, которая могла стоить мне жизни, но у меня не осталось от нее неприятных воспоминаний. Настоящее интересует меня больше, чем прошлое, и меньше, чем будущее. Мне не в чем признаваться. Мне трудно поверить, что Франция может вступить в войну, пока я жив. Я люблю благодарить. Я не замечаю, чтобы зеркала запаздывали. Я не люблю повествовательный кинематограф точно так же, как не люблю роман. «Я не люблю роман» не означает, что я не люблю литературу, «я не люблю повествовательный кинематограф» не означает, что я не люблю кино. Виды искусства, которые разворачиваются во времени, нравятся мне меньше, чем те, что его останавливают. Второй раз проходя тем же путем, я меньше разглядываю пейзаж и иду куда быстрее. Я оставляю телефон звенеть, пока автоответчик не пропустит вызов. Я говорю два часа с одним из друзей, но мне достаточно пяти минут, чтобы закончить разговор с другим. У телефона я не напрягаю лицо. Если я откладываю на потом телефонный звонок, от которого многое зависит, ожидание становится еще более невыносимым, чем сам звонок. Я нетерпелив, когда жду телефонного звонка, но не когда должен позвонить сам. У меня больше хороших воспоминаний, нежели плохих. Ту одежду, в которой уверен, я покупаю в нескольких экземплярах. Я не хочу блистать. В шестнадцать лет я купил себе шерстяной блузон цвета морской волны с бежевыми кожаными рукавами, я надел его всего два раза, мне — неоправданно — казалось, что на меня все смотрят. Я прочел «Критику способности суждения». Я изготовлял подрамники, на которых потом писал картины. Я позволял нескольким друзьям списывать у меня в школе. В тринадцать лет я украл в «Галери Лафайет» несколько пластинок, я прихватил их под мышку и небрежно проследовал в отдел женского белья, где и запихнул их в свой ранец, на выходе из магазина кто-то схватил меня сзади за шарф, я обернулся, это была контролерша лет пятидесяти, она отвела меня в кабинет с неоновым освещением и угрожала вызвать полицию, я преувеличенно плакал, я сказал, что мои родители — безработные и собираются разводиться, что было ложью, она со слегка смущенным, почти виноватым видом меня отпустила, с тех пор я один раз украл книги, один раз скрепки, не совсем понимаю зачем. Меня воодушевляет идея, что я могу прочесть биографию любимого автора, и Я разочаровываюсь, приступая к делу. От начала и до конца я прочел только четыре биографии: «Раймон Руссель» Франсуа Карадека, Blue Monk Жака Понцио и Франсуа Постифа, «Горестная жизнь Шарля Бодлера» Франсуа Порше и «Керуак. Биография» Энн Чартере. Я провожу много времени за чтением, но не считаю себя большим книгочеем. Я перечитываю. В моей библиотеке столько же прочитанных книг, сколько и недочитанных. Пересчитывая прочитанные книги, я мухлюю, считая и недочитанные. Я никогда не узна́ю, сколько книг на самом деле прочел. Для меня важны Раймон Руссель, Шарль Бодлер, Марсель Пруст, Ален Роб-Грийе, Антонио Табукки, Андре Бретон, Оливье Кадьо, Хорхе Луис Борхес, Энди Уорхол, Гертруда Стайн, Герасим Лука, Жорж Перек, Жак Рубо, Джо Брейнард, Роберто Хуаррос, Ги Дебор, Фернандо Пессоа, Джек Керуак, Ларошфуко, Бальтасар Грасиан, Ролан Барт, Уолт Уитмен, Натали Кентан, Библия и Брет Истон Эллис. Библию я читал меньше, чем Марселя Пруста. Я предпочитаю Бальтасару Грасиану Натали Кентан. Ги Дебор не менее важен для меня, чем Ролан Барт. Роберто Хуаррос смешит меня сильнее, чем Энди Уорхол. Джек Керуак вызывает большее желание жить, чем Шарль Бодлер. Ларошфуко угнетает меня меньше, чем Брет Истон Эллис. Оливье Кадьо веселит больше, чем Андре Бретон. Джо Брейнард не так позитивен, как Уолт Уитмен. Раймон Руссель удивляет меня сильнее, чем Бальтасар Грасиан, но Бальтасар Грасиан делает меня умнее. Гертруда Стайн пишет более безумные тексты, чем Хорхе Луис Борхес. В поезде мне легче читать Брета Истона Эллиса, чем Раймона Русселя. Я хуже знаю Жака Рубо, чем Жоржа Перека. Герасим Лука самый отчаявшийся. Я не вижу связи между Аленом Роб-Грийе и Антонио Табукки. Составляя списки имен, я боюсь кого-то забыть. Я читаю полчаса, перед тем как выключить свет, Я больше читаю по утрам и вечерам, чем в середине дня. Я читаю без очков. Я читаю, держа текст в тридцати сантиметрах от глаз. Я вполне вчитываюсь примерно к пятой минуте. Я предпочитаю читать без обуви и штанов. Вечером, когда в небе полная луна, меня охватывает беспричинная радость. Я не читаю на пляже. На пляже я начинаю скучать, потом привыкаю и уже не способен уйти. Девушки не так возбуждают мое желание на пляже, как в библиотеке. Я люблю музеи в частности за то, что они меня утомляют. Я не пророчествую. Я предпочитаю, в порядке убывания, плавать в море, в озере, в реке, в бассейне. Я плавал в каньоне Гардон недалеко от Коллиа, плоские и гладкие скалы окружают там реку, которая спокойно течет при умеренной температуре, я поднялся на триста метров вверх по течению и вернулся назад, приложив не больше усилий, чем при ходьбе, все было как во сне, солнце освещало оранжевую скалистую стену, я видел все далеко вокруг, эхо повторяло мои слова. Я не собираюсь идти в кино. Я занимался любовью, стоя на крыше замка Тараскон, во время вернисажа выставки Андре-Пьера Арналя. Я занимался любовью на крыше тридцатиэтажного дома в Гонконге. Я среди бела дня занимался любовью в общественном саду в Гонконге. Я занимался любовью в туалете скоростного поезда Париж — Лион. Я занимался любовью перед друзьями на исходе сопровождавшегося обильными возлияниями обеда. Я занимался любовью на лестнице на проспекте Жоржа Манделя. Я занимался любовью с девушкой на гулянке в шесть часов утра, за пять минут до этого без всяких околичностей спросив ее, не хочет ли она. Я занимался любовью стоя, сидя, лежа, на коленях, вытянувшись на левом или правом боку. Я занимался любовью вдвоем, втроем и поболее. Я курил гашиш и опиум, закидывался колесами, нюхал кокаин. Меня дурманит скорее свежий воздух, чем наркотики. Я выкурил свой первый косяк в четырнадцать лет в Сеговии, мы с приятелем купили «шоколада» у патрульного военной полиции, у меня был приступ смеха и я ел листья оливкового дерева. Я выкурил несколько косяков в стенах коллежа Станислава, когда мне было пятнадцать. В семнадцать я без прав отвез обратно в Париж на машине родителей девушку, проведшую со мной часть ночи. Девушка, которую я любил больше всего, ушла от меня. Я ношу черные рубашки. В десять лет я отрезал себе палец мельничным жерновом. В шесть лет сломал нос, когда меня сбила машина. В пятнадцать содрал кожу с бедра и локтя, упав с мопеда, когда решил бросить вызов улице и, выпустив руль из рук, стал смотреть назад. Я сломал большой палец, катаясь на лыжах, после запланированных десяти метров полета я приземлился на голову и, встав на ноги, увидел, совсем как в мультфильмах, как в воздухе вращаются по кругу деньрожденческие свечи, прежде чем упасть без сознания. Я не занимался любовью с женой своего друга. С интернетом я стал телепатом. Я не люблю, как звучит в поезде семья. Мне не по себе в комнате с маленькими окнами. Мне любопытно, как занимаются любовью толстяки. Мне сразу становится хорошо наверху небоскреба. Я не смог бы жить на первом этаже или антресоли. Чем выше этаж, тем лучше мне живется. Бывает, я осознаю, что несу тягомотину, тогда я замолкаю на полуслове. Я полагал, что лучше работаю ночью, чем днем, пока не купил черные шторы. Я использую створки первой мидии, чтобы выковыривать остальных. Я могу обходиться без телевизора. Обожаю говорить «пульвер» вместо «пуловер». Не могу разобраться, кто меня смущает больше, ставший политиком комедиант Рональд Рейган или ставший комедиантом политик Бернар Тапи. У меня была идея выставки, развеска которой начиналась бы через четыре дня после вернисажа, во время какового все пришедшие были бы сфотографированы и предстали бы в экспозиции. Если я плохо спал, то начинаю неровно дышать. По-моему, творцы мира из тех, кто не верит в реальность, примером чему из века в век служат христиане. Тот факт, что я не хочу ничего менять, отнюдь не означает, что я консерватор, мне нравится, когда все меняется без моего участия. Не знаю, соответствуют ли мои фантазмы моим возможностям. Я провел два лета в красном грузовичке. Мне не нравится виртуозность, она смешивает искусство и геройство. Я подумал одновременно: «Надо бы научиться играть на тромбоне» и «муравьиная падаль». Если я встаю рано, день кажется мне длиннее, чем если бы я встал поздно, хотя я бодрствую ничуть не дольше. Курение занимает слишком много времени. Выпивка помогает мне заснуть, но мешает спать долго. От выпивки у меня поутру трещит голова. Я предпочитаю костюмированные фильмы про будущее костюмированным фильмам про прошлое. Мой стиль в большей степени определяют идеи, нежели слова. В машине я смотрю на то, что появляется в ветровом стекле, как на кинематографическую съемку. Возможно, я пишу эту книгу, чтобы больше не надо было говорить. Я купил квартиру у улыбчивого мошенника. Я не объясняю. Не обосновываю. Не классифицирую. Я хожу быстро. Я не называю людей, о которых рассказываю, тому, кто их не знает, пользуясь, несмотря на все неудобства, абстрактными перифразами вроде: «тот малый, чей парашют спутался при прыжке с другим парашютом». Утром я еще полчаса лежу в темноте, после того как прозвонил будильник. По мне лучше ложиться спать, чем просыпаться, но лучше жить, чем умереть. Я не отвечаю на обидные замечания, но не забываю их. Некоторые персоны утомляют меня через несколько мгновений, поскольку я знаю, что скоро они нагонят на меня скуку. В Версале, штат Нью-Йорк, я сфотографировал семидесятипятилетнего мужчину, который носил черные очки, каскетку, белую футболку в пятнах под двухцветной рубашкой с закатанными рукавами фирмы Dickies, потрепанные джинсы и высокие черные башмаки, он был печален и прекрасен, как я узнал позже, его звали Эдвард Ли, почти как меня. Мне показалось, что я увидел, проезжая по дороге, дорожный указатель, гласящий «Клиника сыров», я не понял, пекутся ли там о сырах или лечатся сырами. На дороге меня может нагнать и перегнать тень облаков. Я смотрю, как натеки гудрона исчезают под капотом автомобиля этаким лакричным серпантином. Я нахожу, что худые выглядят молодо. Я ощущаю себя скорее жертвой современной музыки — не потому, что она современна, а потому, что агрессивна. Мне подходит кое-какая неагрессивная музыка Лигети, Кейджа, Мессиана, Лютославского, Пендерецкого, Адамса. Мне нравятся разговоры, которые можно прервать, не проявляя невежливости: телефонные, с соседями по лестничной площадке, с завсегдатаями бистро, с незнакомцами. Мою бабушку познакомили с моим дедушкой, потому что они оба любили слухи. Один из моих дядей ответил на объявление южноафриканского плантатора, который искал производителя для своих апельсинов, таким образом: «Я ничего не смыслю в сельском хозяйстве, но очень толковый»,— и был принят на работу. В Южной Африке у одной из моих теток был бой по имени Кока-Кола и другой, по имени Шелл. С одним из моих кузенов мы по утрам играли в огромной кровати в белку, мы прятались под одеялом, он говорил: «А туино туин, туин, туин, туин, а туи-но туин, туинолдин»,— и цокал языком. В департаменте Крез мы с одним из моих кузенов играли в фермера и теленка, теленок в плавках вертелся в грязи, добытой из ямы с водой, фермер приглядывал за ним, поигрывая палкой, обычно теленком был он, а я фермером. На Корсике я играл в «хлюп». В Нормандии я играл в «экшн-мэн». Я поменял как минимум одно автомобильное колесо. У меня были белый R5, серый Fiat Uno, серый BMW 316, серый Volkswagen Polo Movie, красный Volkswagen Transporter. Я езжу на мотоцикле, облачившись в толстую черную кожаную куртку Vanson, даже летом. В Париже я езжу на велосипеде. Я не разъезжаю на роликах. У меня двойной подбородок. Я не ношу с шортами черные носки. Я не надеваю шерстяной пуловер, если у меня влажный затылок. Я хочу научиться спускаться на лыжах с парашютом. Я забываю посмотреть телевизор. У меня нет любимого дерева, любимого певца, любимого друга, любимых брюк, любимого десерта. Я ношу одежду простого работяги. Если я свешиваюсь с балкона в намерении покончить с собой, меня спасает головокружение. Мне нравится смотреть любой фильм на супер-8, пусть он даже не так хорош, как сулит этот формат. У меня нет склонности к педофилии. Моча меня не возбуждает, да и собаки тоже. Мне хорошо дышится открытым ртом. Если бы я не казался от этого идиотом, я бы часто оставался с открытым ртом. Меня не интересует авиация. Мой брат думал, что его черепаха сбежала, тогда как она засохла под батареей. Мне трудно припомнить по-настоящему счастливые моменты. Я охотно подпал бы под чары своей жены, но я не женат. Противореча самому себе, я испытываю двойное удовольствие: изменить себе и иметь новое мнение. У меня все получается лучше с удовольствием и без усилия. Когда я мочусь в общественном туалете, я стараюсь не дышать носом и дышу через рот, хотя тот находится ближе к источнику зловония, нежели ноздри. Присутствие соседа у общественного писсуара замедляет мое мочеиспускание. В гостиную сельского дома моих родителей как-то зашла моя крестная мать с тремя своими детьми и подругой одного из сыновей, чья красота поразила меня настолько, что я забыл поздороваться с крестной, а когда она поставила мне это на вид, я, вместо того чтобы поцеловаться с ней, пожал ей руку. Я люблю скрип паркета. У меня плоскостопие. Холод плитки передается через мои босые ноги до самых барабанных перепонок, которые начинают от этого гудеть. Меня не особо прельщают дары моря. Все интересует меня наперед, но не задним числом. Не думаю, что мертвые злокозненны, ведь это старые в квадрате, а старые менее злобны, чем менее старые. Виртуозность надоедает мне и на дорогах: своим совершенством автострада совершенно выводит меня из себя. Если на большой скорости я не пользуюсь дворниками, размер дождевых капель уменьшается от испарения. Я мог бы составить коллекцию тематически извращенных туристических путеводителей, темами которых были бы, например, спесивые постройки, опасные дорожные знаки, самозваные музеи, места, где абсолютно не на что смотреть, места, где, возможно, почивал архиепископ. Проезжая в одиночку в машине по мосту, над которым нависали небесно-голубые рельсы, я разразился неоправданными криками радости и вопил невразумительные слова. Слушать веселую музыку — все равно что находиться в компании чуждых мне людей. Я не бывал на нудистских похоронах. Я принимаю прогресс. Мне не так желанны товары, купленные со скидкой. Я не доверяю кратчайшим путям, которые ставят под сомнение обычные маршруты. Рука, которая плющит мою при приветствии,— такое же плохое предзнаменование, как рука вялая и влажная. Когда я смеюсь, я не так напрягаю лицевые мускулы, как когда не смеюсь; чтобы мое лицо отдохнуло, мне нужно смеяться. В машине меня мутит от духов. Когда я голоден, мне кажется, что я худ. Мне нравится Джимми Картер. Не понимаю, восхищает меня вера или люди, которые ею наделены. Если на автостраде несколько машин превышают скорость, я следую за ними, чтобы разделить риск штрафа. Я бросил одну женщину, потому что она упрекала меня, что я не хожу за покупками. За границей слова или выражения, не входящие в мой карманный словарик, приобретают ауру, которую не рассеять последующему переводу. Лицо женщины возбуждает меня сильнее, чем ее грудь, чем ее вульва, чем ее зад, чем ее ноги. Меня очаровывает тучность, ибо она стирает пол и возраст. Я держусь прямее, когда иду с рюкзаком, а не без него. У меня слишком большое туловище, чтобы мне было удобно в машине. Я боюсь сделать хуже, желая сделать лучше. Укладка волос служит мне неисчерпаемым источником зубоскальства, даже когда я совсем один. Интуиция подсказывает, что мои дети надоедали бы мне меньше чужих. Я не сплю на атласных простынях. Интересно, с чего это вдруг мне приходит в голову сказать: «О-ля-ля!» Проблема парков с аттракционами — толпа: пустые они кажутся мне красивыми. Я курил, пока меня не начинало мутить. Я могу восхищаться людьми, которые восхищаются мною. Я не приукрашиваю и не очерняю окружающее. Я люблю музыку по спирали, пока вдруг не перестаю ее выносить. Слушать музыку в машине — способ убить время и, следовательно, сократить длительность моей жизни. Мои машины всегда заносило вправо. Плохие новости мне не нравятся, но тешат мою паранойю. Бо́льшая часть моего тела у меня перед глазами. Моя мать спасла мне жизнь, дав ее мне. Когда я перестаю пользоваться предметом, я его не выбрасываю, я его оставляю. Клубничный пирог вызывает у меня больше аппетита, чем буйабес, который сбивает с толку сильнее, чем кварцевые часы, которые мне полезнее, чем книга забавных историй, которая не так смешит меня, как мой кузен Сирил. Я не люблю аккордеон, но люблю бандонеон. Я предпочитаю виолончель скрипке. Я тщательно упаковываю. Я месяцами не читаю газет. Я регулярно обхожу галереи. Я не могу сразу вобрать слишком много искусства. Я не нахожу удовольствия в ярмарках современного искусства. Я возвращаюсь с ярмарки современного искусства как с книжного салона: разочарованным. У меня слишком развито чувство абсурда, чтобы освоить произношение иностранных языков, на которых я говорю. Чтобы пережить послеполуденные часы, я превращаю их в прохладную ночь: закрываю ставни, задергиваю шторы. Я пишу в постели. В бассейне у края дороги я превращал шум машин в волны. Не похоже, что я храплю. Когда я покрываюсь гусиной кожей, это напоминает мне, что сколько-то поколений назад я был животным. Я не потеряю зрение, не утрачу слух, не буду мочиться в штаны, не забуду, кто я такой, я раньше умру. Я вытираю стол до и после того, как поем. Не припоминаю, чтобы меня наказывали родители. Я сам научился печатать на машинке. Я сам научился всему, что знаю о компьютерах. Пока никто не слушает, я с удовольствием играю что попало на фортепиано. Я никогда не говорю: «Вдвое или ничего», «На спор!» или «Лучше синица в руках, чем журавль в небе». Я годами носил Pour Monsieur от Chanel, затем White от Comme des Garcons, затем Philosykos от Diptyque. Я против штукатурки. Я в равной степени не люблю выступающие камни и выпирающие балки. В компании меня уже не так заботит, что я что-то там нарушаю. Я не предсказывал, что Мик Джаггер умрет от рака простаты. Я склонен к отрицательным формулировкам, переоформлению, реформам и деформациям. Когда Я настроен ничего не делать, мне в голову приходят идеи. Когда я слышу god, я думаю сразу и о Боге, и о годмише. Когда я хочу рассмешить приятеля, я начинаю повторять налево и направо: «Это безнравственно». При просмотре кинокомедии скоропалительные смешки других зрителей мешают мне смеяться. Однажды за ужином моя подруга обняла меня, разделась, и для доброй половины гостей, среди которых было три моих бывших любовницы, все пошло вверх тормашками. В настольном теннисе звук шарика помогает мне больше, чем его цвет. Я люблю жить в домах, обремененных историей других людей, люблю и ночевать в безликих отелях. Я бросил одну женщину, потому что она мне больше не нравилась и я не нравился с ней самому себе. Я испытываю опасения при разговорах предписанной длительности: обедах, ужинах, переговорах. Когда за столом более шести человек, я теряюсь от изобилия разговоров. Я предпочитаю разговоры на двоих. Предпочитаю ужинать с одним, а не с несколькими людьми. Плавание для меня своего рода сон: я легко перехожу от постели к озеру. Если я с утра поплавал полчаса, весь день хорошо себя чувствую. Если я полностью расслабляюсь в бассейне, то всегда оказываюсь в конце концов в одной и той же позе: спина сутулится к небу, тело согнуто под углом в сорок пять градусов, голова под водой, руки вытянуты вперед и словно ловят пустоту. Я никогда не бывал в стриптиз-клубе. Я спал с полутора десятками проституток различного происхождения: французского, индийского, африканского, румынского, арабского, итальянского, албанского. Луи де Фюнес действует на меня угнетающе. У меня целая коллекция — порядка двадцати пар — джинсов. У меня целая коллекция цивильной обуви из черной кожи. У меня целая коллекция черных рубашек. У меня целая коллекция черных кожаных курток. У меня целая коллекция черных носков. У меня целая коллекция черных трусов. У меня целая коллекция джинсовых курток. Те, кто меня плохо знает, могут подумать, что я всегда хожу в одной и той же рубашке и тех же джинсах. Мне не приходило в голову переспать с монашенкой. Я замечаю, что мне мешало урчание механизмов, только когда оно прерывается. В мои намерения не входит мстить за себя. В одном из карманов у меня всегда бумажный носовой платок, в другом ключи. Я не уверен, что подхожу для психоанализа. Покупать одежду — испытание, носить ее — удовольствие. Я одобряю браки гомосексуалов. Я одобряю усыновление детей гомосексуалами. Я люблю делать одно и то же два раза, но на третий приходит тоска. Я принюхиваюсь к книге, которую читаю. Я чихаю по три раза подряд. Я не показываю на людях свой член. Я разглядываю в витринах объявления о недвижимости, не собираясь ничего покупать. Когда я рассматриваю витрину, я одновременно рассматриваю и отражение в ней. Я предпочитаю рассматривать предметы на витрине, а не на полках. Предпочитаю рассматривать одежду сложенной, а не висящей на плечиках. Я прижимаю свой палец к влажной мастике. Брюно Жибер и Сирил Касмез смешат меня лучше всех. Я не жую жевательную резинку. Новая одежда очаровывает меня как новая личность. Я сожалею, что не был в юности активистом. Я мог бы выступать на стороне защитников окружающей среды. В юности мне казалось, что нацизм относится к каким-то иным временам, но чем старше я становлюсь, тем ближе кажется это время. Мне трудно разобраться, почему у нас пять пальцев. После слишком долгого купания мои пальцы сморщиваются. Я ощущаю только свои больные кости. Мои любимые композиторы — Бах и Дебюсси. Я не насвистываю за работой. Когда я насвистываю, у меня возникает одышка. Меня нервирует, когда кто-то насвистывает, особенно с вибрато. Мне неловко слушать, как кто-то поет без сопровождения, глядя мне прямо в глаза, по счастью, такое случается только по телевизору. Я не знаю, что произнести, чтобы проверить эхо, и посему говорю: «О-о-ох». В кондиционированном воздухе мне чудится отдушка пыли и микробов. Я не испытываю ностальгии ни по своему детству, ни по отрочеству, ни по тому, что было дальше. Меня так и тянет составлять исчерпывающие перечни, и я останавливаю себя в процессе. Я вовсе не лирик. Я люблю путешествовать, останавливаясь где попало. Жизнь кажется мне нескончаемой, как в воскресенье пополудни в детстве. Лучший вечер в четверг. Нет «лучшей» недели. Не помню, чтобы меня ранили женщины, только мужчины. Когда ей становится скучно, одна из моих подруг одевается и накрашивается, как для выхода в свет, и никуда не выходит. Будучи за границей, один из моих друзей пристраивается вечером к людям, которые приглянулись ему на улице, в надежде попасть на вечеринку. Я говорю все. Я никогда не зарабатывал много денег, но это меня не смущало. У меня есть квартира. Не исключено, что я предпочитаю одного из моих родителей, но стараюсь об этом не думать. Я могу обойтись без музыки, искусства, архитектуры, танца, театра, кино, я с трудом обхожусь без фотографии, я не могу обойтись без литературы. Мне доставляет удовольствие копать яму. Меня отвлекает шум воды. Я мало о чем сожалею. Я ищу не новизны, а точности. Я плакал, читая Perfecto Тьерри Фурро. Мне подходит вся музыка Даниэля Дарка, The Durutti Column, Portishead, The Doors и Доминика А. Я фантазирую о том, чтобы тайком выслушать все, что за неделю проговаривается в кабинете нотариуса. Я не фантазирую о том же про кабинет психоаналитика. Чтобы можно было пройтись, я оставляю мотоцикл вдалеке от места встречи. За границей все предстает более или менее ирреальным, и это способно вызвать у меня желание там пожить — при условии, что я сменю место, когда оно перестанет быть «заграницей». Бывает, я сожалею, что заговорил, но никогда, что смолчал. Я лучше выдам множество мелких произведений, чем возьмусь за большое. Я не ношу футболки с изображениями или текстом. Я хорошо себя чувствую, хорошо поработав, но мне нет нужды хорошо себя чувствовать, чтобы хорошо поработать. Я не могу добиться удовлетворения. Ходьба подготавливает меня к работе. На ходу ко мне не приходят идеи, я готовлюсь к их появлению, когда усядусь. Я смеялся в одиночку, когда мне в голову пришла идея книги, которую я бы назвал «Мои теории заговора». Полагаю, что Карин Шарер права, безоговорочно оставаясь Карин Шарер. У меня шестьдесят пар брюк, сорок рубашек, восемнадцать курток и пиджаков и двадцать пять пар обуви, на круг один миллион восемьдесят тысяч способов одеться. Я не люблю ни фантазии, ни само слово «фантазия». Мне претит идея аперитива. Один мой друг не любит женщин, которые любят мужчин. Каков бы ни был их возраст, я называю женщин, которые привлекают меня, «девушками». Когда я устаю, я начинаю ощущать физическое недомогание в ногах, внизу и вверху спины, в затылке и щеках. Я не страдаю от холода. Мне неведом голод. Я не служил в армии. Не направлял ни на кого свой нож. Не держал в руках автомата. Я стрелял из револьвера. Стрелял из ружья. Стрелял из лука. Я ловил бабочек. Выслеживал кроликов. Ел фазанов. Мне знаком запах тигра. Я касался сухой черепашьей головы и твердой слоновьей кожи. Однажды утром я вспугнул в нормандском лесу стадо кабанов. Я ездил верхом на лошади. Я не всегда нахожу, что красивые женщины возбуждают, как и не нахожу тех, что возбуждают, красивыми. Я отдыхаю лишь скрепя сердце. У меня нет провожатого, и я сам никому не провожатый. Я сам беру за столом добавку, если она есть. На границах мне так привольно, будто меня нигде нет. Я сплю посредине кровати. Я думаю о предметах через их края. Я чаще пользуюсь мягкими сумками, чем жесткими чемоданами. Я предпочел бы жить в портовом городе. Среди моих фантазмов нет жизни на необитаемом острове. Извлечение занозы доставляет мне острое удовольствие. Когда я отдираю пластырь, я сгораю от любопытства: отвалится ли корка? Чем быстрее я отдираю пластырь, тем меньше выдираю волосков. Я почти не встречаю противодействия. Мне бы хотелось меньше улыбаться. Я бы хотел в один прекрасный день собрать своих друзей у себя под лозою и под фиговым деревом. Я безжалостен со злыми. Я не одобряю смертную казнь. Меня удивляет, что никто так и не придумал слово для иллюзии дежавю. Меня как-то заперли в подвале. Меня не били. Меня не оскорбляли. Мною не помыкали. Иногда я читаю тексты задом наперед. Я никогда не развяжусь с литературой. Я не использую идиоматических выражений. Я никогда не подделываюсь под публику. Мне бы следовало изобрести гимнастику для упражнений в кровати. Я хочу, чтобы меня похоронили в отдельной могиле на кладбище Монпарнас. Хочу попросить помощи у министерства культуры, чтобы обустроить свою будущую могилу как произведение искусства, на котором будет отражена дата моего рождения и заранее дата смерти, 31 декабря 2050 года. Я уже не помню точное число стран на земле, кажется, чуть больше двухсот. Я точу ножи. Мою посуду. Вытираю стол. Пользуюсь пылесосом. Мою окна. Чищу эмалированные поверхности. Идеальная для меня температура — двадцать градусов на улице, двадцать четыре дома. Когда начинается дождь, я лучше чувствую запахи. Урчание механизмов меня усыпляет. Когда механизм прекращает урчать, это может меня разбудить. Я попытался было переписать свое завещание, когда хотел покончить с собой, но по ходу дела остановился. Я хороший слушатель. Я не верю, что раньше все было лучше или что лучше будет в будущем. Один из моих друзей умер. Ни одна из моих подруг не умерла. Марк-Эрнест Фурно видел, как я делаю то, что мало кто видел, как я делаю. Я «пел» под управлением Арно Лабель-Рожу и Ги Скарпетты. Я оформил дефиле для Гаспара Юркевича. Я прыгаю от радости, но не валюсь от тоски. Я избегаю редких слов. Вернуться на место пережитой двадцать лет назад сцены для меня куда страннее, чем курить гашиш. В общественных местах музыка мне мешает. Меня привлекает краткость английского языка, более сжатого, чем французский. У меня был проект книги, главы которой были бы анаграммами моего имени и фамилии: L’ode au verde, Reve de l'ado U, Eleve au Drod, Rue de Lovade, Ed roule Dave. Без очков, вытянув руки, я не слишком хорошо вижу свои пальцы. За столом лед или пузырьки делают воду не такой скучной, но я люблю скуку воды. Мне трудно поверить мужчинам, которые утверждают, что никогда не спали с проститутками. Вино меня отравляет, сигарета убивает, наркотик наводит скуку. Я не назову и сотой доли того, из чего состоит мое тело. Мои ногти растут впустую. Летом оттиск спинки стула у меня на спине приятно болезнен. Джойсу, который описывал необыкновенными словами банальные события, я предпочитаю Раймона Русселя, который описывал обычными словами неправдоподобные события. Когда мне хочется приобщиться к театру, я иду к мессе. Люблю непредсказуемость джинсов: как они после стирки садятся, ветшают, блекнут. Я против благоговения. Когда я был маленьким, я рассматривал ковер так, как взрослым рассматриваю абстрактное полотно. Когда я был маленьким, из коллективных игр я любил только те, что проходят на улице, без специальных принадлежностей и без счета: в собачки или в десять пальцев. Я напрасно тратил время, пытаясь преуспеть в математике. Я за упрощенную орфографию. Я сам научился тому, что для меня важнее всего: писать и фотографировать. Рассуждения меня не убеждают, но успокаивают. Я хочу, чтобы по поводу моей смерти не совершали никаких религиозных церемоний. У меня во рту твердое становится мягким, мягкое жидким. Я трижды терял сознание в результате несчастных случаев на лыжах и на мотоцикле. Меня раздражает, когда кто-то держится в разговоре слишком близко от меня и не отстает, когда я отступаю. Сближение двух никак не связанных предметов подает мне идею. Вблизи от почвы возвращаются мои детские воспоминания. Я играю в сквош и пинг-понг. Когда я ложусь, выпив воды, мой желудок подражает звуками водяному матрасу. Я перехожу некоторые улицы, задерживая дыхание, чтобы избежать выхлопных газов. Я не за и не против живописи, это все равно что быть за или против кисти. Когда я счастлив, я боюсь умереть, когда несчастлив, боюсь не умереть. Если то, что я вижу, мне не нравится, я закрываю глаза, но если то, что я слышу, меня отвлекает, я не могу зажать уши. Я неспособен предвидеть, когда у меня заболит голова. Я опустошаю свою память. Отжать губку — по мне, не хуже жевания резинки. Бывает, я целый день мямлю про себя невесть откуда взявшуюся фразу, смысл которой мне неведом, и меньше пишу от руки, все больше и больше на компьютере. В двадцать лет я покупал больше дисков, чем в сорок. Я ношу джинсы Levi's 501 с четырнадцати лет, идея пришла мне в голову в десять, когда я рассматривал у своей бабушки комиксы с ковбоем, но мне потребовалось четыре года, чтобы подобные джинсы отыскать. Мне было очень трудно сказать матери, что я ее люблю, пришлось дожидаться, пока мне стукнет тридцать пять. Моя мать сказала мне, что меня любит, когда мне было тридцать девять, или она говорила об этом раньше, но я забыл. Я сказал отцу, что люблю его, когда был в подавленном состоянии, в тридцать пять лет, я помышлял о самоубийстве, мне было жаль умереть, не сказав ему об этом. Я так и не сказал брату, что люблю его. Я так и не сказал бабушке, что люблю ее. Я сказал пяти женщинам, что люблю их, в четырех случаях это было правдой. Мне приходилось заниматься любовью с одной женщиной, думая о другой. Я свободно говорю по-французски, хорошо по-английски, плохо по-испански и смутно понимаю обрывки итальянского. В школе я учил латынь, у меня в памяти скопились склонения. Я не вижу смысла хранить старые зубные щетки. Мои любимые месяцы — сентябрь и апрель, сентябрь из-за возобновления социальной активности, апрель из-за наступления хорошей погоды и постепенно обнажающихся женщин. Я ни в чем не специалист. У меня есть другие темы для разговоров, не только о себе. Я редко формулирую категоричные аргументы в том, что касается политики, экономики и международных отношений. Я не люблю бананы. Международные новости, даже драматические, оставляют меня практически безразличным, я чувствую в этом свою вину. Не помню, когда в первый раз увидел, как умирает персонаж в кино или в книге, но помню, как в первый раз увидел мертвого человека, точнее ногу, торчащую из багажника черного автомобиля на бульваре Бертье, я запомнил такую деталь: на ней не было обуви, носок был фиолетового цвета. У меня всегда перегреваются ноги, мне подошли бы сандалии, но они слишком уродливы. Я редко ношу спортивную обувь, она слишком теплая и ноги от нее плохо пахнут. Я бы предложил компетентным органам заменить охотничьи магазины клубами свингеров. Меня одновременно очаровывает и отталкивает американское произношение: комичен эффект проглатываемых слогов, пугает властность речи. Мне больше нравится, когда итальянец говорит по-французски, чем когда француз говорит по-итальянски. Я люблю подражать произношению одного немца вьетнамского происхождения, силящегося говорить по-английски. От русского произношения у меня по спине пробегает холодок. Кантонское произношение не так восхищает меня, как индийское. Англо-индийское произношение привлекает меня с первого звука. Моя мать перестала заниматься семейным альбомом, когда я был подростком. Я не делаю фотоальбомов. Я редко фотографирую своих друзей. Чаще, чем друзей, я фотографирую самого себя. Я почти реализовал фотографический проект, который описал в «Трудах» под названием «Годовое лицо», там я предлагал каждый день делать снимок своего лица, а потом составить из трехсот шестидесяти пяти кадров фильм, я пишу «почти», потому что фильм состоит из двух сотен фотографий, сделанных на протяжении полутора лет. Я приступил к фотографическому проекту, состоящему в том, чтобы сфотографировать сорок одно место, где в Париже жил Шарль Бодлер, но по прошествии четырех лет так его и не завершил; каждый раз, когда я подумываю, не возобновить ли этот проект, меня обескураживает мысль о том, что все придется начинать с самого начала, дабы фотоснимки соответствовали друг другу. В один прекрасный день я решил расклассифицировать скопившиеся за пятнадцать последних лет «неклассифицируемые» фотографии, и тут обнаружилось, что все они покрываются менее чем десятью категориями, среди которых: друзья, любовницы, семья, прохожие, стены, витрины, предметы, окна, двери; я думал, что мне на подобную классификацию потребуется несколько дней, а уложился в три часа. Я больше не делаю туристических фотографий, с тех пор как понял, что рассматриваю их всего раз, по получении из лаборатории, чтобы убедиться, что они представляют интерес только в качестве того, что они собой и представляют: путевых фотографий. В путешествиях, несмотря на все то что думаю по поводу туристических фотографий, я всегда испытываю искушение заснять красивые пейзажи, незнакомцев на улицах или замеченные в витрине магазина нелепые предметы, но не поддаюсь этому искуплению, ибо утратил привычку брать с собой на прогулки фотокамеру. Я полагаю, что туристы не рассматривают свои путевые фотографии, а если и рассматривают, то ничего о них не думают. Я мог бы быть журналистом или репортером, музыкантом или танцором. Я могу ходить часами, не натирая себе мозолей. В доме я не перевариваю зеленые стены, будь то крашеные, обтянутые тканью или оклеенные обоями; зеленый цвет напоминает больницу или пышную растительность, я же не хочу ни болеть, ни очутиться на природе. У меня в жизни бывают такие периоды, когда я направо и налево прибегаю к формуле: «Все это кажется мне довольно запутанным». Я посетил Чайна-таун в Нью-Йорке, прошелся по Мотт-стрит, Малберри-стрит, Канал-стрит и Байярд-стрит, все, что я видел,— ресторанчики, магазины игрушек, безделушек и украшений, я был не в состоянии отличить их друг от друга, от непрозрачности этих улиц у меня кружилась голова, я мог проникнуть туда телом, но не умом, мой рассудок остался где-то на пороге, я ничего не увидел в Чайна-тауне, разве что купил за пять долларов у нервного старика-китайца пару черных перчаток из шерсти с акрилом. Мне нужно не менее пятнадцати минут делать по утрам зарядку, иначе я остаюсь в напряжении до самого вечера, плохо работаю и легко раздражаюсь. Я редко выкуриваю больше десяти сигарет в день, у меня в горле словно встроен естественный дозатор, при превышении дозы мне становится противно. Мне случается не курить по несколько дней. Я несколько раз случайно бросал курить, всегда схожим образом: из-за ангины переставал курить, а выздоровев забывал начать снова. Я курю самокрутки, поскольку могу контролировать скорость, с которой они курятся, если они тухнут, я зажигаю их снова, готовые сигареты выгорают сами по себе и навязывают мне ритм, которому я не хочу платить дань. У меня есть друг, который считает, что метро свободнее всего в три часа пополудни и, стало быть, им следует пользоваться именно в это время. Иногда я набираю текст на компьютере с закрытыми глазами и развлекаюсь, предвкушая, какие опечатки обнаружатся, стоит перечитать текст. Я не знаю о своем теле куда больше, чем знаю. Знаю, что у меня есть голова, правое и левое полушария мозга, два глаза, две ноздри, зубы, нижняя губа и верхняя губа, знаю, что у меня десять пальцев на двух руках, крепящихся к торсу двумя плечами, знаю, что у меня на теле волосы, что у меня есть шея, два соска, ребра, число которых не упомню, член, два яичка, пара ягодиц, два бедра, две ноги и две ступни, знаю, что во мне есть желудок, сердце, толстая и тонкая кишки, печень, дыхательное горло, кровь, горло, язык, голосовые связки и два уха, я не знаю, сколько у меня мышц, сколько весят мои кости, сколько у меня нейронов и с какой скоростью они обновляются, не знаю объем своей крови, я не видел ни одного из своих внутренних органов, а некоторые части своего тела видел только при помощи зеркала, я не видел некоторые части своего тела даже при помощи зеркала, хотя не берусь сказать, какие именно. На улице я иду следом за ненормальными. Я не анархист. Не коммунист. Не социалист. Не правый. Я демократ. Я признаю важность охраны окружающей среды. На всех выборах я голосовал за экологов. Вплоть до четырнадцати лет я проводил изрядную часть своих уик-эндов на даче, где, думается мне задним числом, сильно скучал, но тогда об этом не догадывался. В поэзии я не люблю работу над языком, я люблю факты и идеи. Меня больше привлекают нейтральность и анонимность обыденного языка, чем потуги поэтов создать свой собственный язык, самой что ни на есть прекрасной непоэтической поэзией мне представляется простой перечень фактов. Я часто пользуюсь словом «часто». Когда я пишу, я часто пользуюсь словом «очень», но зачастую, перечитывая текст, вычеркиваю его. Я грежу о белом письме, но оно не существует. Я не знаю, сколько я знаю слов. Мне любопытно, не забываю ли я с возрастом слова и, поскольку выучиваю их сейчас меньше, чем в прошлом, не означает ли это, что число используемых мною слов убывает. Я часто боюсь разочаровать своих собеседников. Мне не по себе, когда я должен говорить на публике о чем-либо, кроме самого себя. По поводу самого себя я неистощим. Поскольку я люблю слушать, когда другие говорят о себе, я без зазрения совести говорю о самом себе. Я задаю много вопросов о частной жизни своих собеседников, особенно если с ними незнаком. Я предпочитаю, чтобы мне рассказали о выставке, а не видеть ее собственными глазами. Я не лгу. Я верю, что уже не верю в Бога, но время от времени, по вечерам, задумываюсь, действительно ли уже в него не верю. Я уже не помню, в каком возрасте начал верить в Бога. Судя по всему, до четырнадцати лет я верил в Бога из подражания, между четырнадцатью и двадцатью одним был истинно верующим, а затем постепенно начал утрачивать веру, пока однажды не заметил, что больше не верю. Когда я в него верил, я представлял себе Бога как величественного старца в белой хламиде и с белой бородой, он виделся мне с низкой точки зрения, как на фреске. Я не люблю профессиональные встречи, на которых приходится демонстрировать свою работу людям, принимающим меня скорее из вежливости, чем по желанию, особенно когда они слишком быстро пролистывают мои фотографические книги, что же касается профессиональных встреч, проходящих должным образом, они не всегда доставляют мне удовольствие, особенно если приводят к заказу, в который я, хоть и изображаю энтузиазм, не слишком верю. Когда я хорошо сплю, я обдумываю такой проект: провести несколько дней без сна, чтобы жить с ощущением, будто пребываешь под воздействием естественного наркотика. Когда я плохо сплю, я обдумываю такой проект: проспать сорок восемь часов подряд, чтобы жить дальше с ощущением, будто пребываешь под воздействием естественного наркотика. За границей еда может представлять проблему, меню совершенно невразумительны, я зачастую выбираю блюда случайным образом и обычно бываю приятно удивлен, хотя — или потому что — природа блюд непредсказуема, а порядок противоестественен. Меня в равной степени затрагивают как хорошие, так и плохие новости, плохая новость вполне может обернуться хорошей, по-настоящему плохая новость была бы в том, что никаких новостей нет. На улице я посмотрел, который час, держа в левой руке банку кока-колы, она пролилась мне на брюки, по счастью никто этого не заметил, я об этом никогда не рассказывал. Я не читал Платона, но читал множество статей, в которых на него ссылаются, так что у меня сложилось обманчивое впечатление, будто я его знаю, как те книги, которые давным-давно приобрел, но так ни разу и не открыл. Чтобы себя не выдать, я воздерживаюсь цитировать Платона в разговоре. Я нахожу рискованным ссылаться на мысль автора, которого знаю только частично, но ни одного не знаю полностью. Гроза возбуждает меня как враг. Я могу без неприятных ощущений выпить три больших чашки американо, но не более одного французского эспрессо и ни одного эспрессо итальянского. За границей помочиться и испражниться представляет проблему, но не более чем когда я не у себя дома в своей родной стране. Я не водил грузовики, самолеты, вертолеты или ракеты, я вожу автомобили, мотоциклы с любым количеством цилиндров, катера и велосипеды. Я умею кататься на горных лыжах, на водных, на скейтборде, на роликовых коньках, на виндсерфе, но профан в серфинге и сноуборде. Если кто-то говорит «месье Поль», а не «Поль», мне нужно превозмочь себя, чтобы продолжить разговаривать с ним, внутренне не насмехаясь и не упрекая себя за это. Я не ношу водолазок, они натирают мне шею. Я избегаю пуловеров из тонкой шерсти, они царапают меня, а их запах напоминает о раздражении, которое я испытывал в детстве, когда меня заставляли их носить. Я не люблю натягивать на себя свитер с узким горлом, когда мои волосы еще влажны. Я перестал ходить к парикмахеру в четырнадцать лет из-за запаха лака, поскрипывания пальцев мойщицы о мои смоченные волосы и боли в затылке от контакта с ванночкой в форме сплюснутого полумесяца. Я сам стригу себе волосы, чем удивляю друзей, ибо благодаря опыту практически не делаю промашек. Я видел по телевизору слишком много трупных гримас. Я собираю пригласительные билеты на выставки с целью составить их перечень за двадцать, тридцать лет, но каждые четыре года выбрасываю их за отсутствием места и, чуть погодя, начинаю собирать снова. Мне бы хотелось сохранить все полученные почтовые открытки, но в конце концов раз в несколько лет я их, кроме полученных от самых близких друзей, выбрасываю. Мне любопытно, выбрасывают ли мои друзья посланные им открытки, над которыми я столько трудился. Я готов буквально повторять услышанные фразы или мнения просто потому, что считаю их справедливыми и не вижу смысла подправлять, чтобы приписать себе. Я не уверен, что могу служить образцом для молодежи. Когда мне было десять, я ел сэндвич с ветчиной и вдруг почувствовал запах табака, хотя никто рядом не курил, к запаху добавился едкий привкус во рту, в багете оказался окурок коричневой сигареты, я как раз в него вгрызся. В отличие от приятеля одного моего приятеля я не натыкался в творожном сырке на головастика. Когда зимой ни одно облачко не затмевает яркое солнце и холодный свет отбрасывает четкие тени, я готов фотографировать все что угодно и кого угодно. В общественных туалетах я спускаю воду, обернув пальцы туалетной бумагой, расстилаю бумагу, прежде чем усесться на стульчак, мою руки перед тем как выйти, а иногда и при входе. Мне не приходилось дожидаться поезда или самолета, который так и не прибыл, а вот людям да. Маловероятно, что я подружусь с тем, кто не пришел, не предупредив, на встречу. Я не ухаживаю за капризными женщинами. Чтобы успокоиться, я, потерявшись за границей в чужом городе, иду в супермаркет, это привычное место, хотя, если присмотреться внимательнее, ни один продукт не похож полностью на знакомые, я, например, моту совсем растеряться у полок с йогуртом. Меня привлекают женщины, щедрые на время, на улыбки, на разговоры, на аффектацию и на физическое желание. Я предпочитаю быть у вершины горы, а не у подножия. Я спускаюсь по лестнице со ступеньки на ступеньку, а поднимаюсь через одну. Я ходил на рыбалку меньше пяти раз и ни разу с пятнадцати лет. Я стрелял из карабина по фазану и убил его. Стрелял из карабина по дрозду и промахнулся. Оборвал крылышки примерно трем десяткам мух и лишил задних ног примерно столько же кузнечиков. На липе в Босе я передавил сотню муравьев-солдат. Я затоптал ногами целый муравейник. Я глубоко любил собаку, которую моим родителям пришлось усыпить, потому что она взбесилась, так я в первый раз столкнулся со смертью. Я сидел снаружи в кафе на улице неподалеку от Бастилии, рюкзак, в котором находилась моя роскошная фотокамера, висел на стуле со стороны проезжей части, какой-то подросток схватил рюкзак и припустил прочь, я сразу это увидел, но у меня ушло несколько секунд, чтобы осознать, что меня обокрали, я вскочил и бросился за ним, когда я понял, что мне его не догнать, я, ни о чем не думая, закричал: «Держи вора, держи вора!», он тут же бросил рюкзак. Не помню, плакал ли я, когда вернулся из лыжного лагеря и родители сообщили, что, пока меня не было, умерла Вертушка, мой хомячок. На тринадцать лет отец подарил мне карабин .22 Long Rifle, и это напугало всю семью. Мне нравился запах патронов моего карабина. Нравилась его форма, но не нравилось, что он был однозарядным, и я размышлял, что, если на дом нападут, нужно, чтобы нападающие об этом не догадались. Карабин стрелял дробью, а не патронами, и это делало его не слишком опасным для живых существ, в том числе для потенциальных убийц. Хотя я не охочусь, отец вручил мне охотничье ружье моего деда, из которого я подчас подумывал, не застрелиться ли. Я делаю много больше, когда у меня мало времени, чем когда его у меня много. Мне приснилось, что мы с отцом, который к тому же был Рафаэлем Ибаньесом, прогуливаемся по лицею, где учатся исключительно высокие светловолосые девицы в кедах Converse, потом мы купались в сладкой реке, русло которой привело в заросший кресс-салатом грот, мы ели его прямо со стен, перед тем как, переполнившись желаниями, вернуться в лицей. Когда меня везут в машине, я разглядываю, как поднимаются и опускаются провода линий электропередачи, словно гроздья маршмеллоу в конфетном магазине. Я нахожу природу менее гостеприимной, чем город. Меня скорее заинтересует строящийся дом, нежели минималистическая скульптура, поскольку из-за случайности своего к нему интереса я чувствую себя скорее автором, чем зрителем «произведения». Один из моих друзей напевал первые слова припева по-английски, а дальше переходил на звукоподражание, ибо ничего более не понимал. Когда я был маленьким, мне постоянно снился один и тот же кошмар: исчезла сила тяготения, человечество рассеивается, мои родные и близкие удаляются без всякой надежды на возвращение, каждый оказывается центром бесконечно расширяющегося мира. Пусть это и тот еще подарок, я все-таки благодарен своим родителям, что они дали мне жизнь. Когда я растягиваюсь на траве, я вспоминаю о головокружении, которое испытывал в шесть лет, когда, вытянувшись на траве, представлял себе, как, если тяготение исчезнет, упаду в небо. Начальное и среднее образование я получал в коллеже из железобетона, который мы с друзьями прозвали «Блокгаузом», чем и объясняется, что лишь спустя многие годы я смог с удовольствием рассматривать конструкции из этого материала. У меня есть пара друзей, которая забавляется в постели игрой, выдумывая правдоподобные имена голливудских актрис и актеров, не знаю, что у них фигурирует в качестве вознаграждения и наказания. Я лучше рисую с закрытыми глазами, чем с открытыми. В поезде я как-то рассматривал седые волосы сидящего передо мной пассажира, они возвышались над подголовником, как абстрактный меховой шар. Когда солнце садится в море, я стараюсь не смотреть на дорожку отражения, связывающую меня с ним. Я редко поднимался на борт прогулочного катера. Я не катался на водном мотоцикле. Я умею управлять шверботом или катамараном. На корабле я совершил с друзьями двухнедельный круиз вокруг Бретани, у меня в памяти остались долгие, но совершенно не скучные дни, хотя все, что мы делали,— это дожидались очередной остановки. Я не приспособлен к сидениям в общественных местах, они для меня слишком малы, это мешает мне получать удовольствие в кино или театре и делает неудобными путешествия. Мне хотелось бы общаться, не пользуясь словами или жестами, а внезапно воспринимать все содержимое мозга моих собеседников, на манер фотографии. Когда я смотрел из окна поезда на Гарлем, мне пришла в голову фраза: «Это не земля обетованная». У меня нет ни охотничьей лицензии, ни разрешения на ношение оружия. Несмотря на заурядность пищи и ее сравнительную дороговизну, я обедаю в кафетериях художественных центров, их минималистическая обстановка, яркое освещение и память о только что увиденных произведениях компенсируют безликость этих мест. На момент, когда я пишу эти слова, мне исполнилось тридцать девять лет. Я видел картину Дэмьена Херста, озаглавленную «Армагеддон», сделанную из тысяч мух, наклеенных на полотно в несколько квадратных метров. Пиво я в основном пью в других странах, а не во Франции. У меня более длинное, чем в среднем, туловище. У меня мощные ноги. У меня тонкие, но сильные пальцы. Я умею щелкать пальцами, даже пальцами ног. С пятнадцати лет я не вырос ни на сантиметр, но вес мой не остался прежним. У меня голубые глаза, рыжеватые волосы, рыжая растительность на подбородке, торсе и лобке. Летом мои веснушки расползаются по всему телу, так что кажется, что я загорел. Я не грызу ногти, а стригу их раз в неделю. Я не ношу розовых рубашек. Я не пью виски. Иногда без особого удовольствия пью водку. Я пью кальвадос. Пью смесь кальвадоса и кассиса, рецепт, унаследованный от того дедушки, которого я не знал. Я не прошел следующие курсы, перечисленные в американской брошюре The Learning A