Красавица и холостяк

— Наш контракт недействителен. Он утратил силу в тот момент, когда ты привел все это, — она махнула рукой в сторону телевизора, — в действие. Я не буду жить в твоей тюрьме — не буду жить так следующие одиннадцать месяцев. Выйдя замуж за Тайлера, я бы получила скучное, безжизненное существование. Но с тобой? Я бы обрекла себя на то, чтобы потерять себя в твоей ненависти и похоти ради мести, которая в конце лишь разрушит нас обоих. Я отказываюсь это делать, Лукас. Я хочу большего. Я достойна чего-то большего, чем это. Мы могли бы быть чем-то большим, — прошептала она.

Покачав головой, она развернулась. И исчезла.

Он остался один.

***

— И сказал Бог, да будет свет, — провозгласил Эйдан, распахивая дверь в кабинет Лукаса. Он широко раскинул руки, но, когда комната осталась все такой же темной, за исключением неяркой лампы на столе, друг пожал плечами: — Похоже, это работает только у Бога.

— Что ты здесь делаешь? — проскрипел Лукас, наливая себе еще один бокал. Третий, четвертый, пятый за это утро? Сегодня он поздно встал.

— Пришел порадоваться вместе с тобой, разумеется, — протянул Эйдан. — Каково это, когда ты, наконец, получаешь все, ради чего пахал, плел интриги и строил планы? Должен сказать, что для человека, который одержал победу, ты не выглядишь, эм, празднично.

Празднично? Он ничего не чувствовал. Триумф, печаль, гнев, счастье. Благодаря безумному объему бурбона, выпитого им за три дня с ухода Сидней, он не чувствовал ничего кроме жжения и онемения от алкоголя.

Но даже спиртное не мог стереть образ ее опустошенного, обвиняющего лица, прежде чем она исчезла. И не имело значения, что это не он сдал ее отца; вина все равно впивалась в него своими острыми как бритвы, хищными зубами.

— Ты придурок, — Эйдан хлопнул руками по столу, заставляя бурбон плескаться в бокале.

— Ты следует быть более конкретным, — посоветовал Лукас, поднимая бокал.

— Ладно, что насчет того, что ты профукал лучшую вещь, когда-либо с тобой случившуюся? Есть такая.

Лукас вздохнул, сделал глоток и откинул голову на спинку кресла.

— Она ушла от меня.

— Что ей и следовало сделать, — прорычал Эйдан. Потом, со вздохом упав в кресло для посетителей, он ущипнул себя за переносицу. В пьяном ступоре Лукас рассказал другу, что случилось в день, когда он, вернувшись домой, обнаружил там Тайлера с Сидней. О ссоре. Об обвинениях. — Ты был просто первоклассным подонком, обвинив ее в измене без каких-либо доказательств. Если и есть женщина, более верная, жертвующая и добрая, чем Сидней, ее надо причислить к лику святых. Она идеально тебе подходила. Если бы ты подпустил ее. Люк, — Эйдан наклонился вперед, ожидая, пока Лукас встретится с ним взглядом, — она любит тебя. Даже слепой мог бы это заметить. А у меня, черт побери, единички на обоих глазах.

Лукас пытался, но не мог заслониться от картинок, бомбардирующих его как пули из пневматического пистолета. Боль в ее глазах. Тихая мольба. Гнев. Любовь? Он потер лоб ребром ладони. Если бы в ней была, хоть капля любви к нему, он бы покончил со своей всепоглощающей жаждой мести.

Ведь она действительно поглотила.

Его детство. Его мировоззрение. Его честность.

Его брак.

Женщину, которую он любил.

Он поставил стакан, издавший громкий звук, на стол и потер ладонями свое лицо, царапаясь об отросшую щетину.

Так это были семена любви, посаженные, когда она поцеловала его шрам, выслушала его ужасную историю и приняла ее, так свободно и не протестуя, отдала ему свое тело — то, что пугало его до чертиков.

Сукин сын. Как он мог быть таким дураком?

Одержимый своей местью, он лгал ей, предал ее. Страшась закончить как отец — слабым и разбитым любовью — он оттолкнул ее, отказался от нее. Ослепленный собственной виной и скорбью, он сорвался, ища, кого бы обвинить, а в процессе разрушил ее доверие.

И все это время он упускал одну важную, кричащую, очевидную истину.

Он и Сидней не были его родителями. Она не была эгоистичной и нарциссичной, заботящейся лишь о собственном удовольствии и желаниях. Он не был своим отцом, нуждающимся, побежденным, тоже эгоистичным, так что он бросил единственного человека, который нуждался в нем больше всего. Он не мог представить себе, как причинил такие страдания кому-то, кого любит — и не мог представить, чтобы Сидней позволяла этой трясине затянуть его, она делала его сильнее. Мудрее. Лучше.

И он не хотел проводить еще один день без нее.

Он поднялся со стула и обогнул стол, его мозг кипел.

— Самое время, — просиял Эйдан, тоже поднимаясь из своего кресла. — Что ты будешь делать?

— Искать свою жену.

— С возвращением, Люк! — Эйдан хлопнул его по плечу. — Но могу я дать один совет?

— Что еще? — Лукас прошел мимо него, устремляясь к двери.

— Сначала помойся.