Страница 38 из 92
Услышав её голос, монстр-Яков утробно рыкнул и встал на задние лапы, передними опершись на стойку и полки с алкоголем. Пока я ждал Елизавету, он между вспышками агрессии вертел головой, обнюхивал пространство вокруг и хмурился, как-будто что вспоминал.
— Ну, как видишь. — пробормотал ей, позволив выглянуть из-за моего плеча.
— О чёрт… — прошептала она над самым ухом.
— Всё плохо?
— Ну почти…
— В смысле почти? Ты такое уже видела?
— Пару раз. Но чтоб вот так, впервые.
Прислушиваясь к нашему с Елизаветой диалогу, монстр-Яков рявкнул и выпрыгнул из-за стойки, уверенно идя на сближение. И тут уж я приготовил весь свой арсенал, так как намерения он демонстрировал совсем недружелюбные.
Но прежде чем он к нам рванул, Елизавета успела выйти вперёд и вытянуть перед собой кусок тряпицы. Уже почти не человек, а зверь, замер в полуметре и принялся с шумом вдыхать и выдыхать воздух. Он нюхал тряпку в руках моей подруги и в омутах глаз его начали проступать человеческие эмоции.
— Вот молодец… Всё хорошо… — ласково шептала Лизка, обходя Якова по кругу и ведя его за собой, как на привязи. Вот только роль поводка исполняла розоватая тряпка, а если быть точнее, то запах исходящий от неё. — Пойдём, мой дорогой, вот так… Семён, ничего не делай, просто иди следом.
Я кивнул, прекрасно видя, как она ведёт его к двери комнаты, которая служила Якову спальней. В трактире имелись свои аккумуляторы, так что автоматика двери сработала как надо. Сперва отодвинулась первая дверь, а после и вторая, оказавшаяся раза в три толще, чем предыдущая.
Заходя в личные покои Якова, я готовился увидеть что-угодно, но только не это.
Комната оказалась абсолютно пустой.
Без окон, без мебели, без каких либо удобств, от пола до потолка обшитая белыми панелями, сплошь испещрёнными следами когтей и клыков. Лишь в коридоре между дверями имелись блага цивилизации и гардероб, а в центре комнаты валялась лежанка, больше похожая на изжёванный матрас.
И вот нашёлся минус тонкого зрения, в котором я видел живое ярче, чем неодушевлённые и не наполненные энергией предметы. На фоне пятен жизни они выглядели блекло и обстановку комнаты Якова я в первые дни своего заселения так и не рассмотрел. А то бы заподозрил неладное раньше.
— Вот так…Сюда… Ложись, Яков. — положив тряпицу на край лежанки, Елизавета побудила его подойти и грузно плюхнуться.
Уткнувшись ноздрями в розовую ткань, он прикрыл глаза и начал ворчать.
— И что теперь? — спросил у Лизки, заходя в комнату и слыша, как с шорохом закрывается дверь.
— Обычно этого оказывалось достаточно, чтобы он пришёл в себя. — был мне ответ, но судя по нервным ноткам в голосе подруги, в нынешнем успехе она сомневалась.
— А что это вообще такое? — спросил, указывая взглядом на тряпицу.
— Одежда его жены, на сколько мне известно, — держа руку в паре сантиметров от его клыков, Елизавета на меня исподлобья взглянула и продолжила. — И прошу, не спрашивай меня подробностей. Это его тайна, не моя. Достаточно знать, что когда он чует этот запах, то вспоминает её и себя. Вот только…
— Что только? — подошёл я ближе, присаживаясь в метре от мохнатой спины и ставя гирьку на пол. Судя по тому, с каким стуком она коснулась поверхности, белые пластины были сделаны из чего-то прочного. И раз они выдержали когти Якова, то жар точно перетерпят. — Сейчас что-то не так идёт?
— Да. Раньше он превращался обратно уже на пороге комнаты, а вот теперь… — Она кивнула в сторону загривка, шерсть на котором становилась только гуще и темнее.
— Агаа… Всё ясно. С него же печати спали. — пробормотал себе под нос, но Елизавета меня услышала.
— Что ты сказал⁈ — вы ужасе раскрыв глаза, она смотрела на меня неверяще.
— Что слышала. Пут нет, цепей нет, а значит они с обратным процессом не помогут. Но… — под испуганным взглядом подруги я крепко взвешивал все за и против. Ведь предстояло то, чего я и в более благоприятное время не рискнул бы делать. Да только нынешние обстоятельства вынуждали заняться этим сейчас или никогда. Монстр-Яков хоть и лежал спокойно, но царапая своими когтями пол, он оставлял следы куда более глубокие, чем предыдущие. А это значило, что если запереть его тут, то недалёким станет момент, когда он отсюда выберется. — Ладно. Если он должен вспомнить, то я могу в этом помочь.
— Семён, что ты хочешь? Стой!…
И не успела Елизавета полноценно возразить, как возложил я руку на спину встрепенувшегося чудовища и всеми силами своими повелел себе и ему…
И провалившись в пустоту, я утащил сознание Якова за собой, надеясь, что и его звериная ипостась заснёт следом.
И вроде это удалось, ведь в темноте меня швыряло, било, трепыхало, как-будто под рукой метался зверь, которого необходимо было укротить. Своим намерением и волей, я крепко накрепко вцепился в его суть и всё тащил-тащил-тащил на дно, пока не осознал себя на бесконечной глянцевой поверхности из серого стекла.
В отличие от внутреннего пространства Анатолия, здесь вся поверхность имела темные, едва заметные чёрные трещины, расходящиеся из одной точки. А именно, от места, где перед дверями стоял Яков. И если бы я не знал, куда именно попал, то в этом человеке я бы точно его не узнал.
Вот где бы подошло сравнение с мумией, так это здесь. Замотанный предельно плотно, он был распят в пространстве и из разрыва ткани на груди сочилась та самая чернота, нитям уходящая в окружающее пространство. Там билось сердце и там же находилась дверь. Поэтому, не долго думая, я подошёл вплотную, руку в чёрный разрыв погрузил и пожелал войти.
И памятуя слова Белого, что в поединке воли, побеждает и подчиняет сильнейший, я решил попробовать иной подход.
В момент атаки на моё вмешательство, когда меня собрались не просто оттолкнуть, а в буквальном смысле съесть, вперёд себя я запустил идею и намерение. Простое и древнее, звучащее словами прабабушки из старой сказки. В ней главный герой перед лицом неминуемого поражения и гибели… вошёл в пасть чудовищу прежде, чем попал на его зубы.
И точно также поступил я сам.
Без драки. Без борьбы. Без сопротивления. Раз хочешь съесть, то ешь! Я твой. Ты победил. Я падаю в твоё нутро как и хотел ты…
Как я и сам того хотел.
И будучи уже внутри я плыл и плыл вперёд сквозь перепутанную паутину, к едва мерцающему свету вдалеке. И если бы я сказал, что путь был долог, то соврал бы.