Страница 68 из 157
В Веддинге, Нойкёльне, Моабите и других рабочих районах шла незаметная постороннему взгляду, но бешено напряженная подготовка к завтрашнему выступлению.
Пивные были переполнены, однако кружки на стойках оставались девственно чистыми. Посетители разговаривали между собой вполголоса и сразу же замолкали, когда слово брал представитель партийного комитета.
Дом Карла Либкнехта, редакция «Роте Фане» и другие здания, где размещались различные учреждения партии, охранялись красными фронтовиками.
На центральных улицах и площадях появились усиленные полицейские пикеты.
Штальгельмовцы шатались по тротуарам целыми стаями, горделиво принимая заискивающе благодарные улыбки цилиндров, котелков и меховых боа.
С душераздирающим воем проносились «полицейфлитеры» — скоростные пикапы с вооруженными короткими карабинами шупо.
— Нет, стрелять в демонстрантов они, пожалуй, не посмеют, — говорил Бленкле, скорее обращаясь к себе самому, нежели к нам, собравшимся в его кабинете. — И всё же надо быть готовыми ко всему. Все отряды юнгштурмовцев передаются в распоряжение руководства Союза красных фронтовиков. Надо сконцентрировать наши силы. В ЦК — круглосуточное дежурство. Карел Фридеман, Эмиль Кортман и… и ты, Даниэль.
Я посмотрел ему в глаза:
— Это ты так решил, Конрад?
— Решил ЦК. Тебе запрещается участвовать в демонстрации, — сказал он сурово и непреклонно.
А когда мы расходились, Конрад попросил меня на минутку остаться.
— Ты живешь в Карлхорсте. Это порядочный конец, и я думаю, что тебе нет никакого смысла катать туда и обратно. Оставайся-ка, брат, здесь. Диван, — он кивнул головой в сторону древнего сооружения, обшитого черной клеенкой, — в полном твоем распоряжении. Спокойной ночи, Даниэль. Выше голову!
И он ушел. А я остался. Всё это немного напоминало домашний арест.
Я подошел к большому столу Конрада, положил ладонь на телефонную трубку: ну, пожалуйста, скажи что-нибудь. Трубка лежала на металлических вилках, немая и утомленная. Отдыхала от дневной суеты, от объятий жарких потных ладоней.
А кто бы мог позвонить сюда сейчас? У Руди телефона нет. Да кроме того, его предупредили, что я не буду ночевать у него. Эмко и Фридеман, наверное, уже дома. Явятся завтра чуть свет. Небось их-то заарестовать Бленкле не нашел нужным. Знает, что не нарушат дисциплину. А мне не поверил? Эх, Конрад, Конрад…
Я ходил по комнате — от стола до двери, от двери до стола. Восемь шагов туда, восемь обратно. Так, должно быть, мечутся в камере заключенные. Но у них окованная дверь с глазком, а за дверью ходит вооруженный страж. Здесь же дверь открыта. Вот, подошел, легонько надавил на ручку, и дверь распахнулась. Чего ж ты сдрейфил, Митька? Выходи, коли хочешь…
И вдруг зазвонил телефон.
— Алло!
Низкий, с хрипотцой голос насмешливо сказал:
— Спишь, товарищ инструктор? Разбудила?
— Гретхен! — завопил я что есть мочи. — Я не спал… Я слушаю… Ну, говори, пожалуйста, говори.
— Фу, оглушил, — сказала трубка голосом Греты Вильде. Тихонько вздохнула и спросила: — Очень скверно тебе сейчас, Даниэль?
— Очень скверно, Грета, — признался я.
Еще один вроде бы сочувствующий вздох.
— Слушай, Даниэль, я спою тебе. Покрепче прижми трубку к уху.
И где-то далеко и в то же время возле самого уха зазвенела гитара:
Голос грудной, не сильный, но очень приятный…
— Еще! Пой еще, Грета!
— Хватит на сегодня. И пусть маленький барабанщик сопровождает тебя в сновидениях…
Легкий смешок, и трубка замолчала.
Ты сама — маленький отважный барабанщик, Грета!
Странная девушка, делающая всё возможное и невозможное, чтобы ничто девичье не было в ней заметно. Маленькая Грета, рубаха-парень с красной звездочкой на застиранной косоворотке…
Старый диван, обитый черной клеенкой, ждал меня. Я положил вместо подушки кипу газет, сбросил туфли и растянулся под добродушное урчание пружин. Потом я зажмурил глаза и в оранжево-коричневой мгле различил колонны демонстрантов, марширующих по улицам всех городов мира. Вот и в Глазго по Аргайл-стрит шагает под красным флагом небольшая группа молодежи. И Маргарет в первом ряду. Ну вот же она, в белой кофточке, с высоко поднятой головой. Маджи, Маджи, подожди! Я с тобой… Она только улыбнулась… Да, еще не пришло время быть нам вместе. «Встретимся в красном Глазго»… Но когда же, когда? Вдруг это произойдет только через десять лет! Ну, конечно, не через десять… Раньше. Может, лет через пять, но всё равно очень долго. Мне ведь будет тогда почти двадцать пять. Уже старик!
Я все крепче жмурил глаза, — лень было встать и потушить свет. Теперь Маргарет шла впереди колонны и била, била в маленький барабан. С непостижимой быстротой мелькали барабанные палочки, а она, насмешливо улыбаясь, смотрела на меня сквозь толстые стекла очков. И глаза у нее потеряли медовый отлив и стали совсем черными, и я тут только сообразил, что это вовсе не Маргарет, а Грета Вильде и, значит, демонстрация уже давно началась, а я проспал всё на свете. Мгновенно вскочив с дивана, бросился я к двери, нажал на ручку — она не открывалась, обрушился на дверь всею тяжестью тела — она не поддалась. Значит, заперт, и единственный путь — через окно. Но, забранное толстой железной решеткой, оно переместилось под самый потолок, и, даже встав на стул, я не смог дотянуться до окна кончиками пальцев. Стены поднимались всё выше и приобретали зеркальную гладкость. И тут что-то тяжелое и душное упало мне на лицо и оборвало дыхание…
— Что с тобой, Даниэль?
Кто-то сильно тряс меня за плечо и настойчиво повторял всё тот же вопрос: «Ну что с тобой, Даниэль?» Даниэль? Ах да, конечно же Даниэль. И я открыл глаза.
Надо мной стоял Фридеман, держа в руках мой пиджак.
— Ты обмотал себе голову пиджаком и храпел и брыкался, как норовистая лошадь, — сказал он добродушно. — Вставай, уже десятый час.
Я вскочил и бросился к широко распахнутому окну. Улица казалась спокойной, будто и не ждала она тревог наступающего дня. Неторопливо проследовало целое семейство — отец, мать и две девочки — в кафе, славившееся своими трубочками со сбитыми сливками. Домохозяйки деловито сновали по продуктовым магазинам. У остановки автобуса уже установилась очередь, а старуха киоскерша бойко торговала газетами и открытками.
— Значит, так и не состоялась! — воскликнул я горько.
— Ну это еще как сказать, — возразил Фридеман и аккуратно повесил мой пиджак на спинку стула. — Я захватил для тебя завтрак. Помойся и принимайся за дело.
И тут только я сообразил, что для президента Гинденбурга Первое мая уж никак не является праздником и, следовательно, должны еще пройти томительные часы рабочего дня, прежде чем начнется демонстрация. Тогда за каким чертом, спрашивается, заставил меня Конрад коротать ночь на этом распроклятом диване!
— А почему же никто не пришел в ЦК? — подозрительно осведомился я у Фридемана.
— Как никто? Ты, Эмко и я. Достаточно! Остальные — в районах, на предприятиях. Там, где, понимаешь ли, скоро запахнет жареным.
— А мы — три телефонные барышни. Что и говорить — отличная работенка… Или ты другого мнения, Карел?
— Видишь ли, — обстоятельно начал Фридеман, — я, как и ты, и как Эмко, конечно, предпочел бы принять непосредственное участие в событиях. Но ведь и дежурство в ЦК — крайне необходимо. Кто-то должен это делать. Выбор руководства пал на нас. Только и всего.
— Ладно, — сказал я. — У какого же телефона предпочитает дежурить фрейлейн Фридеман?
— Не злись. Пойди и протри лицо холодной водой. Очень успокаивает нервы.
Я пошел в туалет и подставил лицо и голову под сильную струю холодной воды. Затем всё же спустился вниз.
39
«Песня о маленьком барабанщике»; известна у нас в вольном переводе М. Светлова: