Страница 31 из 157
— Если бы не ты, мне бы пришел каюк. Он бы мне обязательно череп проломил. Ты такая смелая!
— Каюк? Я этого не понимаю… Я совсем не смелая, Митья. Повисла на его руке, как обезьяна. А ты вскочил и… бац… бац… Всё! Джек Дэмпси! — Она подняла мою руку, как это делают рефери на ринге.
А Морис шел шагах в трех позади и уныло молчал.
В субботу утром я позвонил в справочное бюро Казанского вокзала и узнал расписание пригородных поездов. Самым удобным показался мне поезд, отходивший в шесть часов двадцать минут. Езды немного более часа, а там, если идти не по проселочной дороге, а тропинкой, — еще минут десять — двенадцать, и, значит, мы будет в лагере по крайней мере за час до костра и можно будет поужинать и осмотреться.
Мы с Маргарет условились, что встретимся ровно в шесть у вокзального киоска; кто раньше придет, тот и купит билеты на всех.
Приехал я на вокзал задолго до назначенного срока, купил три билета и стал кружить вокруг киоска, как ученый кот на цепи. Место было очень удобным: я мог обозревать всю вокзальную площадь, а напротив, чуть наискосок, на фасаде Октябрьского вокзала находились часы, и большая стрелка нет-нет да и падала вниз, словно кто-то невидимый ударял ее под колени. В кармане у меня лежал совершенно новый красный галстук, который я купил в магазине «Молодая гвардия» на Большой Дмитровке. Этот галстук я должен был вручить Морису, хотя после того случая в Сокольниках мне и глядеть-то на него было противно.
Без пяти минут шесть мне показалось, что минутная стрелка навсегда повисла на одном месте, в шесть она, напротив, точно взбесилась и рухнула вниз как подкошенная, а еще через пять минут я понял, что Маргарет не придет, поездка не состоится и вообще всё пошло к чертовой матери.
Я выкурил три папиросы подряд, во рту стало горько и сухо, и я беспрерывно крутил головой так, что даже заболела шея. Потом я начал отсчитывать секунды, стараясь не слишком торопиться, на семьдесят третьей увидел Маргарет.
Она вышла из-под моста и быстро переходила площадь, пренебрегая правилами уличного движения. В белой кофточке с короткими рукавами, в алом галстуке, концы которого ветер забрасывал ей на плечи, и в красненьких сандалиях на стройных загорелых ногах. Через руку перекинута курточка из светло-коричневого вельвета, под мышкой потертый портфель из грубой кожи.
Пока она меня не заметила, я успел рассмотреть ее лицо. Оно было напряженным и замкнутым, как у пловца, бросающегося в воду с очень крутого берега или с вышки. И тут я вдруг сообразил, что Маргарет идет одна, а толстого Мориса, как ни приглядывайся, нет, нет и нет. Но я даже не успел удивиться и обрадоваться, потому что Маргарет увидела меня, махнула рукой и улыбнулась.
— А я уж боялся…
— Прости, Тмитрий… Я не хотела… Пожалуйста…
Она чуть задыхалась, и концы галстука вздрагивали на ее груди.
— Ничего, еще девять минут. Мы успеем.
— Тогда давай побежим. — И Маргарет схватила меня за руку.
— Постой… А где же Морис? Нам надо…
— Надо успеть на поезд, — перебила Маргарет. — Морис не хотел… не мог поехать.
И мы побежали, держась за руки и смущенно переглядываясь.
Поезд терпеливо дожидался нас. Когда мы подбежали к зеленому вагону (все окна его были открыты, и в них виднелись лица разомлевших от духоты дачников), паровоз зашипел, как удав, и выбросил тугую струю пара. Мы забрались в тамбур, но так и не смогли пробиться в вагон, — он был битком набит.
— Ничего, — сказал я. — Постоим здесь. Только окно надо открыть.
Окно долго не хотело открываться, что-то там заело, и Маргарет стала мне помогать. Тут я поднажал, рама со скрипом поползла вниз, в лицо нам хлынул воздух теплого летнего вечера и крепкий запах тлеющего угля.
— Вот какая я сильная! — похвасталась Маргарет.
— Ага, — сказал я. — Но всё же дай мне твой портфель, И зачем он тебе понадобился?
Портфель оказался довольно тяжелым, и толстая его кожа топорщилась какими-то неровными выпуклостями.
— Коллекция минералов?
Мое предположение ужасно рассмешило Маргарет. Лишь вдоволь нахохотавшись, она сказала:
— Очень недогадливый человек. Я приготовила бутерброды и купила немного очень хороших яблок. Вот!
— Но тут же на целую роту… Ну да, понял, ты же рассчитывала на аппетит Мориса.
Маргарет посмотрела на меня искоса:
— Почему Морис? Я приготовила еду только для двоих.
Поезд дернулся раз, другой, Маргарет ткнулась носом мне в плечо, и наше сказочное путешествие началось.
Всю дорогу мы простояли у окна, притиснувшись друг к другу. Почти не разговаривали. Но в нашем молчании не было отчужденности, и я боялся спугнуть его каким-нибудь неловким словом, потому что Маргарет могла тогда отодвинуться и я бы перестал ощущать тепло ее плеча и вдыхать удивительный аромат тяжелых, отливающих бронзой волос, которые нет-нет да и щекотали мою щеку.
Вырвавшись из каменных ограждений и плотной сизой мглы города, поезд набирал скорость. Воздух стал прозрачным, и август проносился милю нас, голубой, зеленый, с осенними желтыми пятнами, густо-красный над частоколом темнеющего на горизонте леса.
На станции нас ждал начальник лагеря Миша, длинноногий парень в коротких штанах, с буйной шевелюрой, и звено пионеров, загорелых, в выглаженных белых рубашках, торжественных и безумно любопытных. Нечто вроде почетного караула.
Я сказал, что Маргарет Мак-Грегор принадлежит к числу организаторов пионерского движения в Шотландии.
Девочка с толстой русой косой вручила Маргарет пышный букет полевых цветов и, облизав пересохшие от волнения губы, попыталась сказать приветственное слово по-английски.
Ребята подталкивали ее умоляюще-требовательными взглядами: «Ну, не подкачай, ты же всегда получала «отлично» по английскому».
Миша досадливо пощелкивал пальцами, когда пионерка замолкала, безвозвратно потеряв какое-нибудь нужное слово.
Маргарет порывисто обняла девочку. Они были почти одного роста, в белых кофточках с красными пионерскими галстуками.
— Я рада, что приехала к вам, — сказала Маргарет, стараясь как можно лучше и яснее произносить русские слова. — Я уже научилась немного говорить по-русски, и мы обязательно поймем друг друга.
Ребята крикнули «ура» и тесным кольцом окружили Маргарет. Они пошли вперед, а Миша стал подробно рассказывать мне, как организован лагерь, как удалось ему получить разрешение поставить палатки, а в доме разместить только младших («Я, понимаешь ли, считаю, что лагерь без палаток вообще ничего не дает!») и какую общественно полезную работу они ведут.
А я прислушивался к голосу Маргарет, такому взволнованному и душевному, выбивавшемуся из звонких восклицаний и междометий окружившей ее пионерской свиты.
— Как раз попадем к ужину, — деловито говорил Миша. — Гречневая каша с мясом и компот. Неплохо? А потом зажжем костер. О чем вы будете рассказывать?
Я подумал, что проявил, пожалуй, излишний оптимизм, когда считал, что двести пионеров не помешают нашему с Маргарет уединению, и даже чуть загрустил. Но Миша оказался отличным парнем, из тех вожатых-энтузиастов, которые считают, что пионерская работа — самое важное в жизни. Мы с ним быстро нашли общий язык, и на время я забыл и о своей важной роли референта, ведающего вопросами агитации ИК КИМа, и даже… о Маргарет.
Я рассказывал Мише о лагере пионерского актива Выборгского района, начальником которого был три года назад, и мы дружно ругали заумных дяденек и тетенек, загнавших пионерию на дачки с санаторным режимом и тем самым лишивших их самого главного: веры в свои силы и романтики. Что же это за лагерь, если потолок и каменные стены отделяют вас от таинственных и тревожных шорохов ночи, пробиравшихся в ваше сердце сквозь тонкий, туго натянутый и поющий на ветру брезент палатки!
— Это отлично, что у вас тут палаточный лагерь, — говорил я. — Мне хотелось показать Маргарет именно такой. А то еще подумает, что мы воспитываем из пионеров белоручек и маменькиных сынков.