Страница 13 из 157
Тут Хитаров разгорячился, встал со стула и прошелся по комнате. Я знал, что «Юнгштурм» — одно из любимых детищ Рафика. Помнил его статью о «Юнгштурме» в «Комсомольской правде». В ней он писал, что на Западе «каждая собака вооружается, а мы — зеваем». Вот и теперь он свернул нашу беседу на тему о боевых оборонительных организациях пролетарской молодежи.
— Посуди сам, — говорил он, постукивая пальцами по желтому ремню, плотно перехватывавшему его тонкую талию, — капиталисты из всех сил военизируют свои молодежные организации и превращают их в подсобную полицейскую силу. В Германии десятки тысяч буржуа напялили на себя форму «Стального шлема»[2] и штурмовиков и в упоении ревут воинственные песни. Они не только носят у пояса ножи, которыми можно запороть матерого кабана, но и имеют огнестрельное оружие. Это очень опасные и агрессивно настроенные банды, которым надоело дискутировать и играть в кегли. Они хотят убивать! А во Франции? «Аксион Франсез», «Круа де фе» — тоже вооруженные до зубов ударные отряды крайней реакции. Ку-клукс-клан в США, шюцкоры в Финляндии… Я уже не говорю о чернорубашечниках Муссолини. А у нас? Если германской компартии удалось создать крепкую массовую организацию «Рот Фронт», то ведь в «Юнгштурме» немногим более двадцати тысяч молодежи. Разве же это та сила, которую мы можем противопоставить противнику! Антифашистская «Молодая гвардия» во Франции насчитывает что-то около двух тысяч. Это же курам на смех! Такие замечательные революционные традиции, и вот только две тысячи современных гаврошей.
О, как прав Хитаров! Давно уже пора взяться за ум и противопоставить организованной силе буржуазии такую же организованную силу пролетариата. И это — настоящее дело. Пусть мне дадут серьезное поручение и пошлют в Германию или во Францию. Я уж постараюсь.
— Вот если бы мне поручили это дело, — говорю я умоляюще. И, заметив улыбку Хитарова: — Нет, совершенно серьезно. Я бы поехал и организовал отличные боевые отряды.
— Но, мой дорогой, нельзя выиграть партию в шахматы, не зная, как ходят фигуры.
— Ты играешь в шахматы?
— Капабланка из меня не получился. Но играть люблю. А знаешь, поначалу совсем плохо у меня выходило. Папа подарил мне шахматы, Георгий, мой старший брат, обучил меня ходам. Но, как я ни старался, всегда проигрывал Георгию. Да и другим игрокам. Думаю, неужели я такой осел? Бросил играть, достал несколько книг по шахматной теории. Ферзевой гамбит… Дебют Рети… Защита Тарраша… Попробуй разберись! Всё-таки разобрался. Через четыре месяца вызываю Георгия на бой. Сели за доску. Я выиграл. Он насупился и говорит: «Это чистая случайность, Раффо, я сделал ошибочный ход конем». Играем вторую, и опять моя победа. После пятой партии я ему сказал: «Видишь, это уже не случайность, а закономерность».
Так как я тоже считал себя изрядным шахматистом и твердо знал, что испанская начинается ходом e2—e4, то тут же предложил Хитарову помериться силами. Он достал шахматы, мы сдвинули стаканы и тарелку с недоеденной чурчхелой и разложили доску.
Не прошло и часа, как я вынужден был признать торжество теории над голой интуицией.
— Сильно играешь, — сказал я.
Рафик аккуратно складывал крупные, выточенные из хорошего дерева фигуры. Вид у него был довольный.
— Ты неудачно разыграл дебют. Первые шесть ходов сделал правильно, а потом поехал на деревню к тете. Не хочешь ли пройтись? Смотри, какой прекрасный закат.
Хитаров помыл посуду, спрятал ее в шкафчик, накинул пиджак, и мы вышли.
— Какие они разные, большие города, — говорил Рафик, когда мы переходили перекресток, чтобы выйти на Страстной бульвар. — Москва — широкая и открытая, Берлин — угрюмый и самодовольный, Тифлис — говорливый и стремительный, как горная речка.
— Ты там родился?
— Нет, не в Тифлисе. Есть село такое в Кахетии — Тионеты. Там у отца дом и лавка были.
Я опять подумал: случается же такое — папа Рафика явный буржуй, а он сам большевик, секретарь ИК КИМа и как будто даже не тяготится своим социальным происхождением.
— Ты как-то просто об отце говоришь, что он у тебя богачом был и дома собственные имел. А вот у меня тоже изъян в социальном происхождении: мать из дворянской среды. Так можешь себе представить, трепали меня за это, трепали…
— Ты относись к этому спокойно, как к должному. Завоевать власть еще недостаточно. Надо ее укрепить. А классовые враги не хотят разоружаться. Бьют если не в упор, то как подлецы — в спину, из-за угла. В такой обстановке либерализм — преступление против революции. Но ничего, Митя. — Голос Хитарова зазвучал как-то необычно торжественно, — Придет время, и никто не будет копаться в биографии честного коммуниста. Скоро придет это время. Коммунизм не за горами!
— Конечно, не за горами. Всюду восстания, забастовки… Вот только чертов Чан Кай-ши здорово подвел, — сказал я.
Мы подошли к памятнику Пушкину. Мягко, чуть-чуть гортанно, Рафик прочел:
— Откуда это? — спросил я.
— Это не Пушкин. «Чайльд Гарольд» Байрона. Я знаю его наизусть.
— Так любишь Байрона?
— Очень люблю. Так получилось… Мама в день рождения подарила мне полное собрание сочинений Байрона. У меня в то время собирались комсомольцы-подпольщики, под видом «литературного кружка». Вот я и читал им «Чайльд Гарольда», «Корсара», «Манфреда». Память у меня тренированная, легко запоминаю наизусть.
Мы долго еще гуляли. Видно, весь этот вечер Рафик решил освободить для меня. И я много узнал о его жизни.
Конечно, Рафик — необыкновенный человек, и нет ничего удивительного, что именно ему поручено руководить Коминтерном Молодежи.
Еще до революции, в 1916 году, он организовал в своей гимназии кружок из учащихся армян. Четырнадцатилетние мальчишки поставили перед собой цель — способствовать объединению армянского народа. Они не хотели примириться с тем, что царская Россия и Турция, как два злобных клыкастых волкодава, треплют и рвут, каждый к себе, маленькую, затоптанную и измученную Армению. Но откуда им — Раффо Хитарову, Андрею Ваняну, Степе Акопову, Вере Миримановой и другим — было знать, как завоевывается свобода армянского народа! Они только читали книги армянских просветителей и поэтов, делали рефераты, посвященные истории своей родины, издавали рукописный журнал и тщательно конспирировались от гимназического начальства.
Но вот в июле 1917 года Рафик, явившись на очередную встречу кружковцев, вытащил из-под серой гимназической гимнастерки тоненькую книжечку и, подняв ее над головой, воскликнул: «Я прочитал! Это Ленин. Не Абовян, а русский Ленин указывает нам путь в будущее. Послушайте, что он здесь пишет». Они целый вечер читали удивительные по своей ясности и несокрушимо аргументированные ленинские положения по вопросу национальной независимости. И маленький полулегальный кружок первой Тифлисской мужской гимназии за несколько месяцев освободился от «шелухи народничества» и принял отчетливую марксистскую окраску. Но этого еще мало. Ведь власть в Грузии захватили меньшевики, и, казалось бы, подросткам, состоящим в кружке, проще всего было признать своими пророками Каутского, Мартова, Чхеидзе, выдававших себя за убежденных последователей Маркса.
Хитаров, даром что ему шел только семнадцатый год, умел наблюдать и сопоставлять. Не так уж много времени потребовалось ему для того, чтобы прийти к выводу: грузинские меньшевики всей своей практикой стараются вырыть непроходимую пропасть между Грузией и Советской Россией. Именно об этом он с огромной убежденностью говорил своим товарищам по кружку, призывая их стать на путь ленинской правды. И в 1919 году кружок, созданный Хитаровым, превратился в боевую организацию молодых коммунистов.
2
«Стальной шлем» («Штальгельм») — военизированная организация германской буржуазии, созданная для борьбы с революционным пролетариатом. После захвата власти фашистами полностью растворилась в многочисленных организациях так называемой национал-социалистской партии.