Страница 124 из 157
Она достала несколько листков всё той же плотной темно-голубой бумаги, которой Муромцев, ограбив театр, снабдил литовских писателей.
Дмитрий сел рядом и стал записывать.
— Последнее стихотворение о птицах-братьях. Есть такие птицы. Не ястребы, а другие. Помните у Горького?
— Сокол?
— Да, да, «Соколы-братья». Но так будет не совсем точно. Лучше маленькие соколы, нет не птенцы, а совсем еще молодые… Как это по-русски?
— Наверное, соколята.
— Соколята! О, это лучше, гораздо лучше. — Она даже хлопнула в ладоши. — «Соколята-братья» — так называется это стихотворение. Ну, в первом четверостишии — мой вопрос: где они, братья-соколята, где?
И Дмитрий написал на восьмушке темно-голубой бумаги:
Когда подстрочник был написан, они прочли его вновь и внесли исправления.
— Я думаю, что мы сделали очень точный перевод, — сказала Саломея. — Жаль, что вы, Дмитрий, не поэт. Хотя кому нужно их сейчас печатать?
— Опять неверный тон! Вы же сами говорите здесь: «Я иду за вами, братья, иду вольными тропами, партизанскими дорогами, рядом со смертью». Ведь так?
— Да, так. Смысл правильный.
— Значит, вы вновь на пути борьбы! Как обрадуются все литовцы, услышав ваш голос.
— А они его услышат?
— Ну конечно! Представляете… Снечкус, Палецкис, Гедвилас… Они же сделают всё, чтобы ваш голос зазвучал над всей нашей страной.
Саломея уронила руки на колени и опять тихо вздохнула:
— Спасибо за вашу веру, Дмитрий. А теперь будем пить чай.
— Подождите. Я хочу взять эти переводы на память. Можно?
Она кивнула головой.
— И очень прошу вас подписать их.
Саломея легонько засмеялась.
— Ну, если вы хотите… — И на всех трех восьмушках голубой бумаги поставила свое имя: «Саломея Нерис. 1941. Пенза».
Глава девятая
КОНТРУДАР
— Эй, эй, Митя!.. Дмитрий Иванович… — И пулеметный стук в оконное стекло.
— Это Гира… Что случилось?
Накинув на плечи телогрейку, Муромцев нырнул в морозный воздух и отодвинул жгущую пальцы щеколду. В распахнутую калитку стремительно проскочил Гира. За ним, куда более медленно, вошла плотная закутанная фигура женщины. Ого! И Бронислава Игнатьевна…
— Слушай, Митя… Слушай… Новость… Такая новость…
— Заходите в хату, друзья.
С порога двери Людас Константинович ликующе завопил:
— Фашистская свинья получила удар в самое рыло!
— Что такое! Какая свинья?
— Мы с Людасом вышли на дежурство… — неторопливо начала Бронислава Игнатьевна.
— Подожди, мамочка, подожди… Ты не так скажешь… Их разгромили под Москвой… Вдребезги разгромили… Они бегут, а мы их преследуем. На пятках у них сидим, на пятках…
— Людас! Не торопись… Так вот мы с Людасом вышли на дежурство. Одного его я никогда не отпускаю. Отморозит нос или щеку и не заметит… И вот, когда мы дошли до углового дома, оттуда выскакивает человек и кричит… Очень он мне показался странным: без шапки, рубаха на груди распахнута и, кажется, в ночных туфлях. А на улице такой мороз! У нас нет градусника, но…
— И не так, Броничка, вовсе не так! Он сперва не кричал, а только оглядывался. А когда нас увидел, то действительно стал кричать…
— О чем? — спросил Дмитрий, весь напрягшийся, уже поверивший, что наконец произошло то самое, что должно было произойти, но всё еще, по привычке, укрощающий свои чувства.
Людас Константинович, в длинном пальто с поднятым воротником и в маленькой шапке-ушанке из серой бумазеи, с изморозью в бороде и на бровях и красным, как помидор, лицом, стоял посреди комнаты и не мог совладать с потоком слов, клокотавших в горле. Веселый-превеселый Дед Мороз, принесший детишкам мешок с сюрпризами.
Бронислава Игнатьевна, накрутившая под пальто и поверх пальто всё теплое, чем располагала, не совсем отвечала представлению о Снегурочке.
Из разных углов комнаты на них нетерпеливо смотрели чуть побледневшая Тася и Софья Александровна, почему-то схватившая эмалированный чайник.
— О чем? — повторил свой вопрос Дмитрий.
— У него радио. Он слышал последнюю сводку. Немцев размолотили как сноп овса.
— В театр. Сейчас же в театр! — крикнул Дмитрий и стал одеваться.
— Да, да, пойдем в театр. — Тася бросилась к вешалке и сорвала свой полушубочек.
— И я с вами, — сказал Гира. — Можно бы в наше постпредство, но далеко, далеко…
— Ты думаешь, Людас, что я останусь одна? Так нет же, я тоже пойду в театр, — решительно сказала Бронислава Игнатьевна.
— А я приготовлю вам чай, — пообещала мать Дмитрия и встряхнула чайник. — Поставлю его на керосинку… Господи, какая радость!
Торопливо вышли на улицу. Ночь была мутно-сизой от мороза внизу и очень прозрачной сверху. На безоблачном небе белел ломоть луны и остро посверкивали звезды. Вокруг всё потрескивало и позванивало, точно ночь надела на себя множество колокольчиков из хрусталя.
Шли очень быстро, и уже через несколько минут перед ними возникла громада театра. Но в замаскированных окнах внутренних помещений проступали золотистые ниточки света. А к служебному, боковому входу всё шли и шли размытые морозом и туманом и потому неузнаваемые люди.
В артистическое фойе уже собралась куча народу. Актеры драматического театра, эстрадники, Вазерский и Харитонова с целой свитой и весь оборонный театр миниатюр во главе с Евгением Александровичем Бегаком.
Поблескивали стекла очков на квадратном лице Королева.
Горячилась Нацкая, секретарь партийной организации театра.
В центре фойе рабочие выдвигали длинный стол, уже покрытый чем-то красным…
Входная дверь на тугой пружине выстреливала чуть не каждую секунду, и из голубоватого морозного облака возникали всё новые фигуры актеров, певцов и обслуживающего персонала. А было уже за полночь, и в театре, кроме пожарного, ночной сторожихи и проживающей в нем семьи Треплева, никому быть не полагалось.
— Так ты сам слышал?
— Левитана-то? Да вот, как тебя сейчас.
— Разбили?
— Полностью! Введены свежие резервы!
— Сколько дивизий?
— О твердыню московскую, как о скалу!
— Радость-то, радость, товарищи, какая!
Дмитрий подошел к Королеву:
— Ты тоже слышал сводку? Верно, что полная наша победа?
— Только самый кончик… Но всё равно. Большая победа. Тут сводку кто-то записал. Кажется, Нелли Карловна. Смотри, Дмитрий Иванович, а народ-то всё подходит. Сейчас митинг проведем.
Пришел Сологуб и авторитетно разъяснил всем желающим его послушать значение фактора внезапности: немец-то взял наших за горло, душит и думает, что уже и дух вон… Ан нет… Мы ему под микитки, под самое дыхало и врезали. Неожиданно! Ну, он и скис. В общем, Сологуб сел на своего любимого коня.
Тут появился Треплев. Пальто внакидку, белейшая рубашка, галстук. Вид словно на юбилейном торжестве. С ним, конечно, и Кира, и Нелли Карловна, тоже при параде. Взмахнул Авраам Давыдович рукой — в пальцах зажат листик бумаги — и ясным, высоким голосом известил:
— Вот она, сводка Совинформбюро, товарищи! Записана со стенографической точностью. Слу-шай-те! — И в наступившую огромную, удивительную тишину как бы впаял слова, час назад прозвучавшие над всей воюющей страной, над всем миром: «…в итоге за время с 16 ноября по 10 декабря сего года захвачено и уничтожено, без учета действий авиации: танков — 1434, автомашин — 5416, орудий — 575…» Потери немцев убитыми — свыше 85 тысяч человек… Противник выбит из ряда населенных пунктов… Противник отступает на всем участке фронта… Советские войска преследуют отступающего врага и наносят ему всё новые и новые удары… — И совсем просто кончил, уже от себя: — Битва под Москвой выиграна, товарищи!