Гробница Александра

Они заказали флорентийский стейк на двоих — превосходный кусок мяса, идеально прожаренный на открытом гриле. Том попросил официанта откупорить красное домашнее «фиаско» — двухлитровую бутыль, оплетенную ивовой лозой. В этом ресторане посетители платили лишь за то, что пили, и официант приносил счет в конце трапезы. Он делил содержимое бутыли на четверти, и если обедающие осиливали всю бутыль, то они были, мягко выражаясь, навеселе. Том и Вирджил пили умеренно.

— Я снова отклонился от темы, — сказал Вирджил. — Вы знаете за мной этот грешок. Вот что я хотел сказать. Работая над своим исследовательским проектом, я познакомился с довольно странным контингентом персонажей, похожих на того парня, которого я только что описал. До меня доходила самая разная информация. И вот как-то, разговаривая с одним из своих информаторов, я с удивлением услышал ваше имя. Разумеется, я не могу раскрывать своих источников — журналистская этика и все такое прочее, — но меня удивило, что ваша работа находится в поле зрения подобных людей. Я не располагаю никакими подробностями, однако решил, что вам следует это знать.

Вирджил сделал паузу, посмотрел на Тома и продолжил:

— Вам, конечно, известно, что я все еще работаю на полставки в библиотеке Американской академии на должности, которую исполнял много лет. Я обожаю весь день находиться среди книг, но это немного смахивает на работу в кегельбане. Привожу полки в порядок, расставляю книги по местам, а люди приходят, достают их с полок, и мне приходится начинать все сначала — как Сизифу, если хотите, только я ношу не камни, а книги.

Он отпил вина.

— Скажите, есть ли причина, по которой томбароли могут проявлять интерес к вашей работе? Простите, я слишком много болтаю. Расскажите мне лучше о своем путешествии. Сгораю от нетерпения узнать о ваших находках. Между прочим, вам не следует доверять электронной почте слишком много информации. Эти люди весьма смекалисты в техническом плане, они могут взломать чей угодно аккаунт.

Тому показалось, что Вирджил слегка впадает в мелодраматизм, однако его встревожило то, что он услышал. Ведь компьютер у него украли как раз накануне поездки в Дикту, а сразу после этого грабители, специализирующиеся на антикварных ценностях, осквернили самую главную тамошнюю находку. Не могут ли эти два события быть связаны? В конце концов, вероятно, то, что говорит Вирджил, не так уж и абсурдно.

— Вирджил, мой они, видимо, уже взломали! Какие-то грабители наведались в Дикту на раскоп прошлой ночью и отрезали голову нашей статуи Александра Великого.

— Porco Dio[41]! Бессовестные сукины дети! — выругался Вирджил.

— Мы только-только закончили консервацию и собирались транспортировать статую в музей — время они выбрали идеально. У них должна была быть информация изнутри, чтобы совершить налет в самый последний момент. Но в моей почте этой информации не было. Мне стало физически плохо, когда я сегодня утром увидел обезглавленную статую — словно ее подвергли глумливой экзекуции. Но я должен сообщить вам и еще кое-что, а вы должны мне пообещать, что это не выйдет за пределы нашего стола.

Вирджил кивнул и, перегнувшись через стол, обратился в слух, пока Том рассказывал ему о расшифрованной им надписи на стеле и о том, что, согласно ей, наиболее вероятным местом нынешнего нахождения гробницы Александра Великого является римский Пантеон. Вирджил тихо присвистнул, съел еще кусочек стейка и попросил Тома продолжать.

— Сегодня я пошел в Пантеон в надежде, что это место имеет какой-нибудь отличительный признак. Однако храм, хоть и является одним из самых замечательно сохранившихся архитектурных сооружений Рима, за минувшие со времен его создания годы подвергся радикальной перестройке. Я надеялся найти какую-нибудь мету на полу или еще где-нибудь, но обновления, произведенные в семнадцатом веке, особенно те, которые были предприняты папами Урбаном Восьмым и Александром Седьмым, судя по всему, полностью исключили такую возможность.

Вирджил указал на человека за соседним столом, похожего на сатира, — черная шевелюра, нависавшая над остроугольными ушами, напоминала звериную шерсть. Скороговоркой рассказывая что-то своей спутнице, сидевшей напротив, он весело смеялся.

— Помните прелестный пассаж из книги Лоуренса «По следам этрусков»? Там он попадает в Тоскану и отмечает, что после войны в тех местах уже далеко не так часто можно встретить сатира. Разумеется, он имел в виду Первую мировую.

— Думаете, он хотел сказать, что их всех поубивали в окопах? Или они просто больше не могли мириться с человеческим безрассудством?

— Трудно сказать, — вздохнул Вирджил. — Но я склоняюсь к тому, что он имел в виду последнее. Конечно, лесные существа вроде сатиров и менад — нам с вами не чета. Они живут в гораздо большей гармонии с природой и естественным порядком вещей. Война — сугубо человеческое изобретение. Она не является порождением природы, и сатиру трудно принять ее разрушительные последствия. В крови у этрусков, должно быть, имелась небольшая примесь сатировой крови. Во всяком случае, их погребальное искусство, похоже, уходит корнями в подводные течения природного мира. Думаю, старина Лоуренс согласился бы со мной.

— А знаете, — отхлебнув вина, задумчиво сказал Том, — я когда-то видел одного Пана. Это было на острове Тасос лет пятнадцать тому назад. Я тогда только что поступил в аспирантуру и путешествовал с группой из Американской школы классических исследований. В начале октября, в один из тех прекрасных, безмятежно-спокойных дней бабьего лета, какие выдаются иногда в Греции, у нас среди дня оказалось свободное время. Туристский сезон закончился, хотя туристов там вообще бывает не много, поскольку остров лежит в стороне от проторенных дорог. Так или иначе, в тот день он казался безлюдным. Я взял напрокат мопед и отправился на прогулку. Мопед был арендован на полдня, поэтому возвратиться я должен был до наступления темноты. Отъехав довольно далеко по проселочной дороге, я заметил, что солнце начинает садиться. Находился я в тот момент в горах и наткнулся на большое пшеничное поле в окружении оливковых деревьев. Типично сельский пейзаж. И там, ближе к дальнему концу поля, посреди белого дня я увидел гигантского лесного Пана с косматыми козлиными ногами и человеческой верхней частью тела. У него были высокие изогнутые рога, и на них бликами играли лучи предзакатного солнца. Немного сутулясь, он медленно шел в противоположную от меня сторону. Не в силах поверить своим глазам, я резко затормозил. Пан находился в сотне ярдов от меня, и, когда я заглушил мотор, он оглянулся. А потом так же медленно и целеустремленно двинулся дальше. Была в его облике какая-то грусть, но и неподдельное осознание собственной силы. Я, конечно, мог за ним погнаться, но что-то внутри — или, быть может, что-то, исходившее от него, — удержало меня. Минута — и он уже был на другом краю поля, а потом и вовсе исчез в оливковых зарослях.

Пусть теперешние люди и не верят в живых греческих богов, но я уверен, что, будучи бессмертными, они живут и поныне. Вспомните, какими обширными и великими были владения Пана в античности. Все леса, все царство природы принадлежало ему. Сегодня на земле остались лишь отдельные ареалы дикой природы, она все больше и больше исчезает. Неудивительно, что мой Пан выглядел таким грустным. Когда же мы осознаем, какой вред наносим природе и какие невосполнимые утраты навлекаем на себя?

— Я отнюдь не удивлен тем, что Пан явился именно вам, Том, — заметил Вирджил. — В вас всегда жила страстная любовь к природе. В конце концов, вы ведь выросли в Монтане, не так ли? Это Божья земля. А еще вы провели какое-то время в Южной Африке, да? В сущности, я даже не понимаю, почему вы стали археологом.