План D накануне

В покоях темно, когда мальчик вошёл, он велел ему сесть рядом с собой на ложе, взял его руки в свои, они оказались влажные и липкие. Потянулся с поцелуем, но рот и подбородок как будто обметало слюной. Брезгливо отстранился и вышел наказать стражу за нерадивость. Столпы сообщили о произошедшем в палатах убийстве. Он заметил, что собственные руки в крови. Странные физиономии напротив подсказали — лицо тоже. Он хотел указать на злодея, но оказалось, что убийца уже пойман, а пропал как раз труп.

— Да это, может, в двух шагах отсюда происходило, а мы сидим.

— Ну наконец-то.

— Почему же он тогда не приказал себя сжечь?

— Более того, его похоронили в богатых одеждах, в присобранных за всю жизнь цацках, описание похорон я также читал.

— Ясно, вы не знаете где именно.

— Либо же у нас в руках мыслеречь какого-то близкого ко двору энтузиаста, честного-распречестного, ненавидевшего все досюльные приказы понаехавших екзархов и додумывавшего эти затянувшиеся святки самостоятельно.

— Да, такими были его сын и мать сына, может, из-за них он и боялся. Нет, здесь не то.

— Уже записали фобию в мистификацию?

— А куда мне её записать, себе на лоб?

— Своевременно ознакомить вас кое с чем из этой области.

— Сейчас, только пенсне протру.

Не выходя из ратуши, но следуя запутанными коридорами никак не меньше десяти минут, они наконец достигли комнаты для медитаций, как он назвал её, переделанной из ретирадного, переделанного из эркера. Он пнул третий снизу баллон и отскочил. Дрожь в тех начала нарастать, вдруг они разлетелись строго по определённым лучам, ограниченные пространством, стало видно, что все привязаны к служившему якорем в центре куску выделанной кожи с люверсами для тросов. Судя по всему, послание не должно было провисать, но из-за размеров комнаты немного провисало. С этой стороны оно не представляло интереса, З. поднёс к изнанке зеркала на телескопических палках, одно горизонтально, другое отбило от него в третье, которое он повернул к смотрящему. Для полноты картины требовалось обнести всю площадь отреза, то и дело обтекая сверху канаты. Теофраст попытался сосредоточиться.

За дверью было накурено, о щёки потёрлось несколько сеток с луком, они застыли на пороге, оглядывая залу. Хозяин плевал на стойку и тёр, отводя взгляд, по глиняной посуде медленно распространялись трещины, если в какую-то секунду в столешницу не вбивался нож, то под неё клеился Blibber-Blabber с тайной запиской, кулаки сжимали фуражки, как у протестующих в Париже, где синематограф и все тапёры мира, клавесин в углу и рад бы звучать, но не может без посредства хоть сколько-нибудь прихотливого касания клавиш, там же братья Люмьер и «Красная мельница», и дивные канканщицы с ними под руку, развеваются их волосы, аэростаты тянут транспаранты, где расписывается нечто ускользающее, хитродействующая пропаганда против луддитов, не призывающая к их истреблению либо к окружению себя рычагами и кнопками, хотя люди, вложившиеся в рекламу, склонны взывать к крайностям в затрагиваемых вопросах, возле антенны парижской башни у них место сбора, зависнуть — раз плюнуть, всемирные выставки два раза в год, ночёвка фургонов с разобранными павильонами приходится на Лихтенштейн, и там нельзя покинуть дома через парадные, в этом бы театре такие проблемы, отсюда партизаны через два на третий сбегают через окна, в Вене сконцентрированы лучшие умы человечества, Витгенштейн пасует на Фрейда, потом идёт встречать на вокзал Бога, прокатит его в коляске в огнях столицы, где-нибудь сядут перекусить и потом уедут с певичками, на следующий день созвонятся: нет, ты первый клади, нет, ты первый…

Смущаясь, они прошли на свободные козлы, сели, сделали заказ. Вскоре началась заварушка, Т. выхватил револьвер и направил на шайку каких-то странных матросов, кажется, речных. У них перед глазами сразу пронеслись все съеденные за жизнь сапоги на необитаемых островах, когда первым делом суша переименовывается и исследуется столь быстро, что это провоцирует упадок моральных сил. Чёрт знает какая широта, чтобы ожидать туземцев, да и зачем им сюда; вот, надо искать зачем, теперь надежда прячется в чём-то сугубо замаскированном, перелетает параллельно маршруту моряка. В водорослях йод, в каналах выпаривается соль, если где-то под песком люк в тайник контрабандистов, то это вообще сродни билету на трансатлантику. Скалы на юге загажены бакланами и взрыты колючками, зародившимися где-то глубоко внутри, солнце будет жечь всех одинаково, но он-то к этому не готов. Сидит в тени, переползает спиной к стволу вслед за ней, пить хочется невероятно, как и подавить апатию, осаживать отчаяние на подходах, оно уже там, прибывает вместе с приливом на 360 градусов. На что, интересно, это похоже сверху? На астролябию, на клык кракена, на фата-моргану с «Гото Предистинации». Все архипелаги — это тонущие обломки судна — вид снизу, медленно опускающиеся в воде. Виноват в своей планиде, само собой, не он; тут два варианта, либо Господь проверяет, либо он от него отвернулся.

Если не считать это за план побега, что тогда? Имелись все признаки: наткнулись сами, но по дурости тюремщиков; для успеха должна совпасть пара сотен факторов; подготовка в условиях цейтнота и опасности для жизни; кроме того, они много копали. Когда археологи выложат всё по схеме, установится хоть какой-то паритет, какого это рода каркас, сколько недостаёт рёбер и, главное, можно ли из нескольких собрать одного, со способностями выше обыкновенного, открыть ногой дверь комендатуры, прервать вопросом мантру и не просто хамством, а казуистикой с их спецификой, таскать на спине ребят хоть целый день, перешагивая через заборы, это уже не Бог тогда будет? смотря какой традиции придерживаться, всё в их руках, у него в левой берцовая, в правой россыпь фаланг, наверху необычайно заинтересовались, все были настроены на безвозвратное оставление и тоже разглядели перспективу.

— Доримские ещё, по-видимому?

Раздался лёгкий свист, Т. сунул кость за пояс, прикрыв полой пальто, Иерусалим бросил череп в угол и присыпал землёй, продолжив расширение. Он присоединился, выбросил две лопаты на брюки и ботинки, это оказался комендант собственной персоной, молча наблюдавший за тем, как ведутся работы, вбирая всё и анализируя. Когда тот удалился, когда удалились сопровождающие, Теомир, немного выждав, выглянул из ямы и глазами спросил у дозорного, тот подтвердил. Начал рыть руками в прежнем месте.

Спустя час или около того на дне лежали кое-как составленные останки пятерых, дающие знать, что с определённого момента не всё шло так, как им рассказывали; ладно бы длинные руки и толстые позвоночные столбы, но неправильный прикус и общая несообразность скелета смущала всех. Воссозданная фреска была далеко не идеальна, при жизни им точно принадлежали другие ладьевиды или дистальные фаланги, но заключенные обрели второе дыхание и при виде этого.

— Я забыл почти все слова.

— Оживлять будем?

— Позвольте мне, требую, никаких заявлений сейчас, никаких попыток фундирования, это только всё усугубит.

Иерусалим заделывал землёй ушедшую далеко в сторону стены яму и посмеивался.

— У кого-нибудь есть уголь или зола в кармане, их следует зарисовать.

— Мужики, теперь мы в братстве.

— Можно вместо себя на шконку подложить, и такого хрен добудишься.

— Не думайте только, что мы должны принять решение прямо сейчас.

Послышался тихий свист, наверху все брызнули к оставленным делам, а он в яме мог не выказывать смятённость даже наткнувшись на заплутавшего среди могил Марса…

Пришёл на встречу, и сразу готова первая фраза: «а гостиный двор что, закрыт?» А то как-то не по себе, некрополи наползли друг на друга, или это у него дождь не испаряется с сетчатки? Кресты по колено, неохота возиться со спецификацией размеров, однако так, должно быть, его видно издалека. Но почему именно здесь? на другое он, похоже, сегодня не разродится. Кажется, хламида продралась о шипы, когда он падал камнем сквозь невесомость, они уже как-то и не втягиваются, интересно, если его встретит сторож, он что-нибудь заподозрит? Ой, — неловко оступился и вывернул какой-то смехотворный обелиск, а семья покойного, надо думать, собирала на него деньги, а потом легла рядом, вот за теми оградами, что он ещё не разнёс, поворачиваясь на вой выпи или, может, банши. Интересно, если она ему споёт, в кого войдёт негативно окрашенный нарративный импульс и кто от него откинется назад с ветки? А здесь занятно, занятно, надо только оглядываться при помощи одной шеи, сохраняя гусеницы в покое; нет, кладбище и ночь, ну не странно ли? Видно, этот Николай вообще полон изврата, сейчас ещё прикатит со всей церемониальной помпой, а свой заказ и согласие продать душу, которая ему даром не нужна, прокричит, забравшись на крышу кареты.