Страница 92 из 109
— Ой, мне совсем не хочется спать, мисс Ширли, — прошептала Элизабет, когда после чудного радостного вечера они с Энн улеглись в маленькой комнате. — Мне жалко проспать хотя бы минуту из этих замечательных двух недель. В Грингейбле я могла бы совсем обходиться без сна!
Было так уютно лежать в постели и слушать, как вдалеке рокочет море. Элизабет полюбила этот рокот и свист ветра в карнизах крыши. Раньше она всегда со страхом ждала приближения ночи — мало ли какое чудище может выскочить из темноты! Но теперь, впервые в жизни, ночь стала ей другом.
Завтра они пойдут с мисс Ширли на берег залива — Энн ей обещала — и искупаются в пенистых волнах, которые она видела с холма, подъезжая к Эвонли. Элизабет представила, как они одна за другой набегают на берег. Вон надвигается высокая зеленая волна… волна сна… вот она перекатилась через нее… и Элизабет с блаженным вздохом погрузилась в сон.
И все-таки она каждую ночь засыпала гораздо позже Энн и думала, думала… Почему жизнь в доме бабушки не может быть такой же, как в Грингейбле? Там ей никогда не разрешали производить даже малейший шум. Там все тихо ступают… тихо разговаривают… даже, кажется, тихо думают. А Элизабет порой хочется назло им долго и громко кричать.
— Ты можешь тут кричать и смеяться сколько тебе угодно, — сказала ей Энн, когда они приехали в Грингейбл.
Но странное дело, здесь Элизабет кричать совсем не хотелось. Ей больше нравилось тихонько ходить по этому волшебному дому и саду. Но смеяться в Грингейбле она научилась. И вернулась в Саммерсайд со счастливыми воспоминаниями, оставив по себе хорошую память. Несколько месяцев после ее отъезда Марилла, миссис Линд и Дэви с Дорой при любом удобном случае добрым словом поминали крошку Элизабет. Они упорно называли ее крошкой, хотя Энн с самым серьезным видом представила ее как мисс Элизабет. Она была такая маленькая, такая золотистая, так похожа на эльфа, что иначе называть ее они просто не могли. Они вспоминали, как она танцевала в сумерках среди нарциссов… как читала сказки, удобно устроившись в развилке ветвей большой яблони, которую Марилла называла Герцогиней… как она чуть не утонула в поле лютиков, и ее головка казалась тоже лютиком, только побольше… как гонялась за серебристыми ночными бабочками или пыталась сосчитать светлячков на лесной дорожке… как она слушала жужжанье шмелей в каллах… как Дора кормила ее в кладовке клубникой со сливками и как они вместе ели во дворе красную смородину. «Правда, смородинки ужасно красивые, Дора? — спросила она. — Кажется, что ешь жемчужины». Они вспоминали, как Элизабет тихонько напевала про себя в тени елок… как она долго завороженно смотрела на огромную луну и сказала наконец: «Мне кажется, что у луны озабоченное лицо, миссис Линд»… как она горько плакала, потому что герой приключенческой повести, которую читал Дэви, в последнем номере журнала оказался в отчаянном положении — «О мисс Ширли, мне кажется, что ему не удастся спастись!» Они вспоминали, как Элизабет заснула после обеда на диване в кухне, обнимая Дориных котят… как она хохотала, глядя на подгоняемых ветром солидных старых кур с задранными хвостами — неужели Элизабет могла так хохотать? Она помогала Энн печь глазированные пирожные, а миссис Линд — подбирать лоскутки для нового стеганого одеяла, Доре — натирать до блеска медные подсвечники, а Марилле — вырезать наперстком крошечные кружочки теста для печенья. Жители Грингейбла вспоминали девочку буквально на каждом шагу.
Уезжая обратно в Саммерсайд, Элизабет подумала, что таких счастливых дней у нее в жизни, наверное, больше не будет. Дорога до станции была такой же красивой, как и две недели назад, но девочка этого не видела: ее глаза были полны слез.
— Вот уж не думала, что могу так привязаться к ребенку, — призналась миссис Линд. — Мне ее постоянно не хватает.
Вскоре после отъезда Элизабет в Грингейбл приехала на все лето со своей собачкой Кэтрин Брук. Она ушла из Саммерсайдской школы и собиралась поступать на секретарский курс в Редмонде.
— Вот увидишь, эта работа тебе понравится, — сказала ей Энн как-то вечером, когда они сидели в заросшем папоротниками углу клеверного поля и смотрели на пылающий закат.
— Жизнь мне многого недодала, и я собираюсь сполна получить с нее долги, — решительно заявила Кэтрин. — Я сейчас чувствую себя гораздо моложе, чем в это же время в прошлом году.
— Да, ты сделала правильно, но мне грустно думать, что следующей зимой тебя не будет в Саммерсайде, — вздохнула Энн. — С кем же я буду болтать, спорить и дурачиться по вечерам в своей башенной комнатке?
ГОД ТРЕТИЙ
Глава первая
8 сентября
Аллея Оборотней
Звонкие Тополя
«Любимый!
Вот и кончилось лето… лето, в котором я видела тебя всего один раз — в мае. А я вернулась в Звонкие Тополя. Начинается мой третий, и последний, год в Саммерсайде. Мы с Кэтрин чудно провели время в Грингейбле, и мне будет ужасно не хватать ее в школе. В средней группе теперь станет преподавать коротенькая, толстенькая и веселая, как щенок, учительница. Больше о ней сказать нечего. Видно, что она ни разу в жизни не задумывалась. Она мне нравится… и всегда будет нравиться — но открывать в ней нечего. А в Кэтрин оказалось так много всего — надо было только пробиться сквозь стену, которую она вокруг себя воздвигла.
У нас в доме ничего не изменилось… а впрочем, неправда — кое-что изменилось. Наша старая корова отправилась пастись в райские кущи — как известила меня Ребекка Дью, когда я в понедельник утром спустилась завтракать. Вдовы решили не заводить новую, а просто покупать молоко у мистера Черри. Из этого следует, что Элизабет больше не будет приходить по вечерам к калитке за стаканом парного молока. Но миссис Кемпбелл как будто смирилась с тем, что она постоянно бегает ко мне в гости, так что отсутствие молока не будет играть большой роли.
Назревает и еще одна перемена. Тетя Кэт грустно сказала мне, что они решили отдать Мукомола и ищут, кто бы его взял. «Но почему?!» — воскликнула я. Она объяснила, что они это делают ради сохранения мира в доме. Ребекка Дью все лето твердила, что он ей осточертел, и, видимо, не успокоится, пока они от него не избавятся. Бедный котик! Он такой милый, мягкий и забавный!
Завтра суббота, и я обещала миссис Реймонд присмотреть за ее близнецами: ей надо поехать в Шарлоттаун на похороны кого-то из родственников. Миссис Реймонд вдова. Она поселилась в Саммерсайде прошлой зимой. Ребекка Дью и вдовы — честное слово, Саммерсайд просто кишит вдовами! — считают, что миссис Реймонд слишком заносится, но она очень помогла мне и Кэтрин ставить пьесу, и я чувствую, что должна отплатить за добро добром.
Ее детей зовут Джеральд и Джеральдина, им по восемь лет и на вид они просто ангелочки. Но когда я сказала Ребекке Дью, что собираюсь приглядывать за ними в субботу, она поджала губы.
— Но я люблю детей, Ребекка!
— Дети детям рознь, мисс Ширли. Таких сорванцов, как у миссис Реймонд, свет не видывал. Она считает, детей нельзя наказывать — что бы они ни вытворяли. Хочет, видите ли, чтобы они вели себя естественно. Поглядеть на них — тихони, но я слышала от соседей, что на них просто управы нет. Как-то к миссис Реймонд зашла жена пастора, и, когда она, поговорив с хозяйкой, собралась уходить, с площадки лестницы ее обстреляли луковицами, сбив при этом шляпку с ее головы. А миссис Реймонд только и сказала: «Дети всегда плохо себя ведут, когда хочешь, чтобы они показали себя с лучшей стороны». Она вроде бы гордится, что они такие сорвиголовы. Да что с них взять — они из Штатов приехали, — закончила Ребекка Дью, словно этим все объяснялось. Ребекка столь же мало расположена к янки, как и миссис Линд».