Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 110 из 136

Чародейка подошла, смерила байфанку холодным взглядом сверху-вниз, хоть они были почти одного роста, и отметила, что та очень мила, несмотря на экзотичность внешности. Хотя совсем небогата грудью — всего-то два маленьких, едва заметных бугорка с выпирающими из-под тонкой ткани острыми сосками. Чародейка уперлась в бок, горделиво приосанилась и выпятила свою грудь, выгодно приподнятую кобальтовым платьем с открытыми плечами. Девушка смиренно приняла поражение, покорно склоняя голову и пряча глаза и улыбку. Змеиную, но чародейка решила сделать вид, что не заметила этого и не поняла.

— Выйди, пожалуйста, — сказала она. — Я хочу побыть с ним. Наедине.

Байфанка снова поклонилась и, сунув руки в широкие рукава, покорно вышла, мягко ступая босыми ногами по пушистому ковру. Чародейка проводила ее взглядом — девица откровенно и призывно виляла бедрами и крутила задницей, по которой смертельно захотелось дать хорошего, звонкого и крепкого шлепка.

Дождавшись, когда дверь закроется, чародейка осмотрела стол вблизи. Заметив разложенный на полотенце набор пугающего вида игл разной длины и толщины, она невольно погладила левую грудь. Затем, задумчиво крутя пальцами сапфировую подвеску черной бархатки на шее, заглянула в оставленный лист пергамента — он был пуст, если не считать водяных разводов от кисти. При желании можно было разглядеть какой-то рисунок, но желание отсутствовало.

Чародейка придвинула к кровати стул и села, разгладила складки юбки. Гаспар спал. Или делал вид, что спал. За два дня, прошедших с приема в Люмском дворце, он стал выглядеть значительно лучше: синева и опухоль с лица почти спала, синяки рассасывались, ссадины и разбитые губы почти зажили. Только кое-где на лбу и лице виднелись свежие крапинки от игл, которыми его колола эта странная девица. Еще она прикладывала компрессы с сильно и не очень приятно пахнущими примочками и разрисовывала черной тушью ему все лицо своими байфанскими рисунками.

Чародейка молча и задумчиво смотрела на Гаспара, почти не моргая, и настолько погрузилась в размышления, что не уловила момент, когда он проснулся.

— Хорошо выглядишь для покойницы, — не очень внятно, хрипло сказал Гаспар.

— А ты не очень… для живого, — тоскливо улыбнулась чародейка. — Ну-ка улыбнись.

Менталист крепко сжал челюсти и губы и упрямо помотал головой. Чародейка строго посмотрела на него исподлобья — взгляд, с которым лучше не спорить. Гаспар сдался и на пару мгновений обнажил в недовольном оскале зубы. Чародейка сочувственно покачала головой.

— Теперь вы с Бруно в одном клубе, — подметила она.

— Не шмешно, — шамкнул Гаспар, ощупывая языком дырки на месте пары выбитых Месмером верхних зубов.

— Я и не смеюсь. Не расстраивайся, — она протянула руку и погладила его по горячему плечу. — Я знаю в столице одного чародея-дантиста. Цены у него бессовестные, но работу свою знает. Когда приедем — обязательно сходим. Обещаю, не заметишь разницы.

— Тебе легко говорить, — Гаспар пощупал левую щеку и верхнюю губу, проверяя, как они проваливаются из-за потери. — А я любил эти зубы — я с ними столько лет прожил.

Он приподнялся на кровати и забрался на ворох подушек, устроившись полусидя. Чародейке очень захотелось поправить сбившийся ворот его ночной рубашки, чтобы не видеть это неопрятное безобразие.

— Сейчас утро, ночь? — оглянулся Гаспар.

— Вечер.

Менталист потер лоб и стянул с себя компресс, растер на пальцах потекшую тушь, поморщился.

— Отвратительно, — почавкал он пару раз.

Бирюзовые глаза чародейки ядовито засияли в полумраке комнаты.

— Неужели общество этой милой дикарки тебе не пришлось по душе? — невинно поинтересовалась она.

— Отвратительно, что я опять валяюсь в полукоме, — окрепшим голосом пояснил Гаспар. — Не до дикарок как-то…

— Зря. У нее такая сладкая попка, м-м-м, — голодно облизнулась чародейка, закатив глаза. — Ты ее уже попробовал?

Менталист недоуменно посмотрел на нее, смущенно кашлянул.

— Она меня вроде как лечит, а не…

— Ерзая по тебе промежностью?

— У них это зовется «медицина», — менталист подтянул одеяло, за которым можно было бы хоть немного укрыться.

— Ах вот как… — со всей женской понятливостью протянула чародейка.

Гаспар за двадцать девять лет свой жизни хоть и не снискал репутацию сердцееда и искушенного дегустатора женских попок и всего прилагающегося, но кое-как научился распознавать женские сигналы. Особенно от этой конкретной, которая сидела у его кровати и делала вид, что совершенно на него не обижена.

— Даниэль… — поморщился Гаспар.

— Даниэль умерла, — холодно перебила его она. — Можешь ее смело забыть.

— Да ведь я ее только что запомнил… — обреченно пробормотал менталист.

— А что делать, — развела руками чародейка. — Жизнь жестока. Графиня ля Фирэ покинула этот мир в самом расцвете лет и красоты, лишив его самого прекрасного, что в нем было.

Гаспар не сильно вдохновился этим автонекрологом.

— Как же теперь величать вас, мадмуазель?

— Я еще не решила, — кокетливо проговорила мадмуазель. — Но вам, мсье комиссар, так и быть, в великой милости своей разрешу пока что величать нас… — она сделала напряженную паузу, запрокинув голову, и наставила палец, когда ее осенила гениальная идея: — Аврора.

— Аврора Кто-То-Там? — настороженно уточнил Гаспар.

— Нет, просто Аврора. Цените мое милосердие, мсье комиссар, — чародейка легко щелкнула его по кончику носа.

— Ценю. Но ведь Аврора тоже давно умерла.

— Для тебя она чудесным образом воскресла. Как ты себя чувствуешь? — резко переменила тему чародейка.

— Не поверишь, — неловко улыбнулся Гаспар, — но давно не чувствовал себя лучше. Эти ее иголки просто заколдованные. Майсун уверяет, что уже завтра почти не останется следов.

— Она же не говорит по-нашему, — прищурилась Аврора.

Гаспар растерялся, соображая, что ответить.

— Но как-то все понимает, — нашелся он. — И громко думает.

— Хм, — Аврора покрутила пальцами подвеску и подумала. Очень громко. Так, что Гаспар приложил ладонь к покрасневшему лицу.

— Аврора… — осуждающе протянул он, сгибая ноги в коленях и смущенно отворачиваясь.

— Что? — невинно похлопала ресницами чародейка. — Неужели ты против, если я сама ее попробую? Не будь жадиной, — она надула губы, — тебе все равно не до дикарок.