Страница 5 из 136
Формально, конечно, среди чародеев не было главных даже в Собрании, все решалось общим советом двадцати восьми магистров, некогда по семь от каждого Искусства, пока последние геоманты не исчезли при кризисе Ложи. Но все прекрасно понимали, кто в действительности управляет Равновесием.
Пауль, облаченный в церемониальную мантию, старался держаться подальше от матери и поближе к молодым чародеям. Как-никак теперь он — адъютор Собрания, значит, его слово технически имеет в Ложе вес, а протекторат — способствует продвижению по карьерной лестнице. Даже среди истинных чародеев слишком много тех, кто находится незаслуженно низко и хочет оказаться повыше.
А с чародейками Пауль старался соблюдать дистанцию, хотя это было проблематично: новый магистр Собрания был сегодня нарасхват, четвертый по счету танец уже слегка утомил. Больше — только неплатонические притискивания грудями, едва удерживающимися в глубоких декольте, расширенные от афродизий зрачки за пышными ресницами, горячее дыхание в ухо, касания щеки влажными губами, навязчивый запах гламарии. Пауль был сыном своей матери и вырос с глубочайшим пониманием, что получение должности через постель в Ложе — отнюдь не фигуральное и не анекдотичное выражение. Поэтому умение незаметно и вовремя менять бокалы, проявляя феноменальную ловкость рук, было важнейшим среди умений чародеев вне зависимости от пола и постельных предпочтений.
Еще молодой адъютор славился независимым нравом и амбициозностью, а значит, обязательно захочет когда-нибудь выйти из-под теплого крылышка матери, в тени которой провел всю жизнь.
Все шло к тому, что к одиннадцати вечера магистры и гости Ложи выразят почтение всем, кому следует, обсудят все и всех, кого и что следует, выпытают все, что требуется, или подсунут липовую информацию кому следует. К половине двенадцатого стол опустеет, сметут даже иллюзии. Ровно в полночь все выйдут на просторный балкон Третьей Башни, чтобы подышать свежим воздухом, продохнуть от гламарий и выветрить подсыпанные в шампанское афродизии, полюбоваться шикарным салютом и световым представлением, которое устроят мастера-иллюзионисты. К часу слегка протрезвевшие гости вернутся и обнаружат, что слуги накрыли стол заново и обновили фужеры — афродизиями в том числе. К двум от танцев и разговоров ни о чем все устанут и разобьются на мелкие стайки по интересам, а кто-нибудь обязательно потребует оркестру заглохнуть, что обязательно вызовет с другого конца зала возражение и требование играть что-нибудь веселое. К трем все окончательно напьются, а кто-нибудь свернет стол и обольет кого-то соусом. К четырем — зал почти опустеет. Останутся лишь самые крепкие или, наоборот, самые слабые, кому не помешали ни оркестр, ни монотонный гомон голосов. На балконе какой-нибудь аэромант начнет балансировать на перилах, чтобы произвести своим бесстрашием впечатление на жеманную дворянку или магнатскую дочку, и неизбежно свалится вниз с высоты сто пятьдесят футов. Дворянка или дочка неизбежно упадет в обморок, чтобы, открыв глаза, увидеть своего кавалера живым и здоровым. После этого начнется или истерика, или бурная сцена, которая неизменно окончится на смотровой площадке Центральной Башни на высоте семисот футов. А потом парочка постарается найти укромное местечко. Хоть с какого-то раза и не получив в лоб каблуком чьей-то туфли.
Все обещало закончиться именно так: обыденно, скучно, непримечательно.
Но не закончилось.