Страница 66 из 143
Ингрид рассказала, что «историческая реконструкция» это такой характерно европейский вид досуга, где подростков под видом изучения истории готовили к выживанию без всяких благ цивилизации на случай глобальной ядерной войны с безвозвратным демонтажом машинной и электронной цивилизации. Детишки клепали шлемы из старых солдатских касок, плели кольчуги из проволоки и били друг друга железными палками. Она хорошо отметилась там еще до военного училища и каждый год на летних каникулах ездит на какие-нибудь исторические мероприятия.
— Так я смогу ассимилироваться в компании? — спросил Уинстон, — Как твой парень?
— Конечно. Правда, многие удивятся.
— У тебя есть опыт хождения под парусом?
— Да, но только матросом.
— Разве на военные корабли пускают женщин?
— У нас был женский экипаж. Вообще, женщин пускают куда угодно, где не хватает мужчин. Только надо не просто украшать пейзаж своим присутствием, а на самом деле быть способной заменить мужчину на мужском месте. Или сразу идти на такое место, где женщина может превзойти мужчину.
— Куда например?
— В связь. Там нужна внимательность и аккуратность. У женщин с этим все в порядке, но физподготовку все равно сдавать придется. Военная связь такая. Не всем в бункере за пультом сидеть.
В продолжение разговора Ингрид показала свой тематический фотоальбом. На собеседовании перед отъездом в Ленинград Виктор Петрович попросил этой альбом взять с собой.
Девушки на «исторических» фотографиях не особенно отягощали себя одеждой. Да и юноши тоже часто принимали героические позы, имея из одежды только штаны и меч. Но штаны на молодых мужчинах были всегда, а на девушках не обязательно.
— Викинги разве не должны одеваться поприличнее? — спросил Уинстон, — У вас же северная страна, и раньше какая-то мораль была и все такое.
— Конечно, мы одевались по историческим источникам и по погоде, — ответила Ингрид, — Это же фотосессии, мы просто позируем, чтобы красиво. Правда, мы красивые?
— Правда, — честно ответил Уинстон и посмотрел на следующую фотографию, — Здесь тоже ты?
— Да. Это я на турнире. Третье место щит-топор. Девушкам нельзя браться за меч, говорили они.
На фото стояли три девушки в доспехах и со шлемами в руках. Юная Ингрид выглядела растрепанной и счастливой.
— Весело у вас. Я смотрю, тут в моде языческая мифология. Виктор Петрович говорил, что у вас более-менее терпят христианство, а язычество недолюбливают.
— Это официально. У нас в реконструкции без язычества никак. Потому что бить людей во славу Одина намного веселее, чем бить людей просто так.
— А во славу Иисуса?
— Некоторым нравится, но, по-моему, слишком серьезно получается. Почти как во славу Партии и Правительства.
— Да, — вздохнул Уинстон, — Если бить людей во славу Партии и Правительства, то и убить можно. У вас еще никого не убили?
— Специально нет. Мы сражаемся не по-настоящему
— Стальные топоры это бутафория?
— Да. И на лицах бойцов имитация боли.
— Русский язык очень странный. Я иногда не понимаю, когда вы серьезно говорите, а когда шутите.
— Это особенность русского юмора. Я тоже раньше не понимала. Вроде смешно, а если подумать, то все правда.
— Например?
— Второе, почетное, место занял русский спортсмен. Предпоследнее место досталось немцу.
— В чем тут шутка?
— Спортсменов было всего двое.
— Эээ… Черт! Действительно, и правда, и смешно. А еще?
— Когда человек говорит, что он Сталина в гробу видел, ты что подумаешь?
— Что это сильное неуважение. На грани.
— А если он в Москве в Мавзолей ходил?
Уинстон улыбнулся. Русский юмор в том, что фраза без контекста означает одно, а с контекстом совершенно другое. Как непечатная лексика. Очень контекстозависимый язык.
— Еще что-нибудь? — спросил он.
— Почему перед тем, как составить сетку радиовещания, советский гимн поменяли с «Интернационала» на «Союз нерушимый»?
— Не знаю. Вроде бы оба текста политически верные.
— Тебе бы приятно было просыпаться под «Вставай, проклятьем заклейменный»?