Хоттабыч 1-9

— Ротмистр Вревский, кончайте уже паясничать и выходите «из сумрака»! — Его «глас в пустыне» остался безответным. — Вы думаете, что опытный учитель не сможет распознать выкрутасы своего нерадивого ученика? Вы не настолько изменили своё мастерство за пробежавшие годы! Да, научились паре новых фокусов, явно доставшихся вам «с чужого плеча»! Выходите, не заставляйте меня считать вас человеком, кроме всего остального, еще и абсолютно лишенного всяческой чести…

После этих уничижительных слов Жорик мгновенно «проявился» возле свободного стула, только выглядел он абсолютно по-другому, нежели на квартире Шильдкнехта. От блондина, не осталось и следа! Перед оснабом стоял откровенный брюнет, с уточенными, но мужественными чертами лица. Подтянутый франтоватый офицер с однопросветными золотыми погонами ротмистра императорской армии. Гладко выбритые щеки отливали синевой, щеголеватые усики топорщились, открывая крепкие белоснежные зубы. На выпяченной «колесом» груди позванивали боевые награды — многочисленные кресты и медали.

— Честь имею, господин оснаб! — Нарочито выделив словосочетание «честь имею», прищелкнул каблуками зеркально начищенных хромовых сапог ротмистр Вревский.

— Ну… насчет вашей чести у меня есть откровенные сомнения, ротмистр, — нарочито грубовато заявил Петр Петрович. — Даже не знаю, сумеете ли вы их развеять… Присаживайтесь, ваше высокоблагородие! — Указал на свободный стул Петров. — Думаю, нам есть, что обсудить. Не так ли, Сергей Станиславович?

— Согласен, ваше сиятельство, — ответил ротмистр, занимая свободный стул.

— Предлагаю для начала выпить, — произнес Петров, поднимая со стола бутылку «Шустовского», — за встречу. Как в старые добрые…

— Наливайте, князь, — кивнул ротмистр Вревский, откидываясь на изящную спинку кресла и оглядываясь по сторонам. — Немного мрачновато у вас тут, Александр Дмитриевич, — произнес он, пристально вглядываясь в окружающий сумрак и явно ожидая со стороны оснаба какого-нибудь подвоха.

— Так это у вас, Сергей Станиславович, всегда мрачновато, шаблонно и совершенно картонные декорации, — возразил оснаб наполняя стаканы коньяком. — Грубо, мой мальчик, очень грубо! Субъект обработки не должен догадываться до самого последнего момента, что его затянули в общее Ментальное пространство. А в идеале — вообще не должен догадаться! Вот это — настоящий профессионализм! Истинная филигранность Менталиста-Психокинетика! А что у вас? — продолжал распекать бывшего ученика Петров, словно до сих пор еще пребывал в должности его строгого преподавателя. — Семейка Шильдкнехтов — оказалась статична и потеряла цвет. Не можете удерживать реальность картинки — выбирайте менее насыщенные живыми субъектами и деталями места! Бог — он в мелочах, да и дьявол кроется в деталях!

Кончики ушей ротмистра запунцовели от устроенного оснабом разноса, но он молчал, не в силах возразить оказавшемуся более искушенному во всех планах учителю. Те «приемы», которые князь продемонстрировал своему бывшему ученику во время недавнего противостояния, просто поражали! Ничего подобного Вревский и представить себе не мог. Поэтому он жадно ловил слова этого умудренного опытом Менталиста.

— Смотрите и учитесь, коллега, как нужно воспроизводить в Ментальном пространстве Божественное дыхание настоящее жизни! — И он вновь легонько прищелкнул пальцами.

Сумрак, окружающий столик бывших сослуживцев, начал стремительно отступать, открывая невидимые ранее детали. Они оказались за столиком одного знакомого бельгийского ресторанчика в Брюсселе, где после бегства из революционной России господа офицеры прожили в эмиграции несколько лет. Яркое солнце било сквозь деревянные решетчатые рамы, насыщая непередаваемым цветом налитый в стаканы коньяк. На маленькой сцене под «сонные» фортепианные переборы тапера что-то мурлыкала по-французски худосочная певичка, подстриженная «под каре». Слегка растрепанная прическа постоянно сползала ей на глаза и закрывала пол-лица. Возле старинной дубовой стойки, которая, наверное, помнила еще пра-пра-пра-прадеда нынешнего хозяина заведения, со скучающим лицом стоял дородный бармен и невозмутимо полировал и без того идеально чистые фужеры и стаканы.

Если признаться честно, Вревский не смог бы отличить созданный оснабом Ментальный слепок ресторанчика от того самого, реального, в котором они неоднократно и весьма «продуктивно» набирались с князем Головиным.

— Александр Дмитриевич, — не стал кривить душой бывший ротмистр, — вы как всегда бесподобны! Это… это действительно не отличить от настоящей реальности! Не перестаю удивляться вашему искусству! Готов хоть сейчас вновь к вам в подмастерья!

— Увы, Сереженька, — покачал головой Петров, — канули в Лету те благословенные времена!

— Так давайте же за них выпьем, Александр Дмитриевич? — предложил Вревский, поднимая стакан, наполненный жидкостью насыщенного янтарного цвета.

— Не чокаясь! — сурово произнес Петров. — Ибо те времена умерли и превратились в прах.

Они неторопливо выпили, смакуя каждый глоток выдержанного напитка. Подождали, пока он провалиться в пищевод и теплой волной разойдется по всему организму.

— Как вам это удается, Александр Дмитриевич? — Изумленно произнес Сергей Станиславович. — Это именно тот самый вкус… даже лучше! Ощущения… Я чувствую даже легкое опьянение… Вы бесподобны, князь! Браво!

— Ну что ж, — отодвинув в сторонку полупустую бутыль коньяка, произнес оснаб, — пора переходить ко второй части «Марлезонского балета» [1].

[1] Эта фраза стала крылатой благодаря фильму «Д’Артаньян и три мушкетёра». На моменте, когда во время бала церемониймейстер объявляет: «Вторая часть Марлезонского балета», д’Артаньян врывается в залу и сбивает его с ног. Так и стал с тех пор «Марлезонский балет» означать резкий поворот событий либо с комичным исходом, либо без. Естественно, что Петр Петрович мог «увидеть» этот момент только из памяти Хоттабыча, поскольку фильм был снят в реальном мире ГГ только в 1978-ом году.

— Согласен! — слегка напрягшись, ответил Вревский. — Карты на стол, господин оснаб! Похоже, что нам уже нечего скрывать друг от друга — все и так понятно…

— Ну, я бы поостерегся делать столь скоропалительные выводы, ротмистр… Или, какое вам там пожаловал звание Хитрый Лис [2]? — Естественно, что Петров не знал со стопроцентной точностью, на кого работает его бывший сослуживец и ученик, поэтому откровенно блефовал. — Хотя бы прежнее оставил? — И оснаб пренебрежительно поджал губы.

[2] Хитрый Лис — прозвище адмирала Канариса, Вильгельма Франца, начальника службы «Абвер» — военной разведки и контрразведки в нацистской Германии (1935–1944).

— Подполковник «Абвера»! — Обиженно выдохнул Вревский. — Немцы умеют ценить полезные кадры!

— Хм, какой стремительный карьерный рост, — ехидно произнес оснаб. — Вы меня знаете, Сергей Станиславович, я не буду темнить с тем, с кем когда-то пришлось сожрать целый пуд соли… Скажу честно — я был о вас куда более высокого мнения… Но вы стремительно упали в моих глазах…

— Отчего же, Александр Дмитриевич? Только лишь из-за того, что вы, якобы, считаете, что я продался немцам с потрохами?

— Увы мне, Сереженька, но это так! Похоже, что родина для вас, после всех злоключений, осталась лишь пустым звуком! Вернуться в родные пенаты под штандартами врага…

— Вы о чем, князь? — Удивленно уставился на оснаба Вревский. — Какая родина? Где она? Она умерла более двадцати лет назад! Но она еще может возродиться….

— Возродиться? — Оснаб, не скрываясь, хохотнул в голос. — Как одна из провинций Вековечного Рейха? И вас, русского… вернее уже бывшего русского офицера, — выделив максимальным презрением слово «бывшего», произнес оснаб, — не смущает подобная участь России? В вашем роду, если мне не изменяет память, не менее пяти поколений профессиональных военных. Военных, заметьте, а не наемников! Что вы скажете своему деду и прадеду, покрывших себя славой во имя России, когда встретитесь с ним там — за кромкой?